– Зачем печалить сердце тем, что было, забудь, – успокаивающе молвил Скоморох.
– Нет, брат, ничего не прошло, тогда всё только началось. Четыре года назад арабы разделали нашу армию, как стая волков жертвенного барана. Ты только представь, мы потеряли Регию, Димитриаду, остров Лемнос вместе с укреплённым Тавромением, мало этого, мы потеряли Сицилию, понимаешь, Сицилию! Обнаглевшие арабы сейчас делают что хотят, в прошлом году они в пыль разграбили окрестности Фессалоники! О чём говорить, если Империя платит дань несчастной Мисии и боится разозлить их архонта Симеона, которого сама же обучала и пестовала, надеясь, что он будет послушным исполнителем её воли… Нет, брат, нет той былой Империи, которая могла, даже не вступая в битву, выигрывать сражения. Помнишь, в том нашем последнем со стратигосом бою, тогда ведь мы едва не одолели вас, причём без войск Империи, а? А теперь мы платим дань Мисии, ха-ха-ха!
– И нам тоже, брат Полидорус, – напомнил, улыбаясь, низкорослый собеседник. – Правда, говорят, что в это лето дани вы не заплатили.
– Коли б мы с тобой были василевсами, мы бы договорились, – проговорил старый воин. – Я знаю, как сражаются ваши воины, вы не агаряне и даже не мисяне. – Грек взглянул на собеседника хоть и хмельным, но внимательным и даже пытливым взглядом.
– Не печалься, – снова попытался увести от мрачных мыслей своего собеседника весёлый купец, – сменится император, придёт более радеющий за страну и всё наладится!
– Нет, брат, что толку менять в старой разбитой колеснице одно колесо, когда она вся уже никуда не годится. Даже самого умного и честного императора одолеют чиновники, законы, да и сам народ, который жаждет только наживы и удовольствий. «Хлеба и зрелищ!» – это было уже когда-то в Риме и чем закончилось? Народ, который живёт не ради государства, а для своей личной выгоды, – смертник! Ради наживы наши чиновники отдали всё в чужие руки: торговлю, армию, строительство. Всё прогнило, брат, и годится только как удобрение на поля. Ну, куда дальше, если гордость Империи – её флот, понимаешь, флот, сейчас подряжается возить купеческие грузы, кругом процветает воровство, продают всё: паруса, вёсла, канаты, якоря, гребцов сдают в аренду на купеческие суда, когда на боевых кораблях недостаёт не только гребцов, но и воинов! А наш император по прозвищу Философ вместо того, чтобы навести порядок, женится бесконечное число раз, пишет трактаты да мается желудком…
– А я-то думал, что делают в торговой гавани Херсонеса два военных дромона? – хлопнул себя по лбу дланью низкорослый купец.
– Они привезли в город мрамор и надгробные плиты, а отсюда повезут зерно, – горько проговорил старый Полидорус.
– И что же думают в Константинополе? – спросил, как бы между прочим, Скоморох. – Что думает твой патрикий, неужели он этого не замечает?
– А ты ведь, брат, тоже воин, ты не торговец, – вместо ответа, тихо проговорил грек, лукаво сузив крепко захмелевшие очи. – Я тогда долго плыл по течению Танаиса и думал, обо всём думал и понял, что ты воин, только тайный! Признайся, ведь так? – Он глядел на руса в упор, и нужно было давать ответ.
Скосив взгляд на уснувшего тут же на лаве после доброй еды Ерофеича, поглядев по сторонам, не слышит ли кто из слуг, что иногда приносили вино и еду, Скоморох так же шёпотом ответил:
– Да, я воин.
– Вот, – удовлетворённо кивнул Полидорус, – и отвечаешь ты как воин, а не хитрый торговец.
Их беседа затянулась почти до утра, когда они, сломленные вином и усталостью, наконец задремали тут же на широких мраморных скамьях. Но долго спать им не пришлось, на рассвете всех разбудил громкий стук в ворота и требовательные крики снаружи.
– Хозяин, вставай, там гости, живее! – тормошил сонного Полидоруса Гроза.
– Какие ещё гости, я никого не звал, – недоумённо, протирая кулаком сонные глаза, возмутился старый воин. – Погоди, неужели патрикий нежданно нагрянул, так он же недавно был…
– Это не патрикий, это, скорее всего, тайная стража из Херсонеса, за твоими гостями, – кивнул работник на уже проснувшихся и осторожно выглядывающих русов.
– Какого дьявола, откуда они узнали про моих гостей? – мигом пришёл в себя Полидорус.
– С воинами твой слуга Ермолай…
Старый грек привычно вооружился, не забыв не только опоясаться мечом, висевшим тут же на стене, но и прихватить шлем с гребнем и щит с Афиной Палладой, на груди которой красовалась голова Горгоны со змеями вместо волос. В сопровождении нескольких вооружённых слуг-охранников он устремился на каменную площадку у ворот, откуда вскоре раздался его хриплый недовольный глас, щедро пересыпаемый грубой солдатской руганью.
Русы, вытащив своё оружие, двинулись было следом, но за несколько шагов до ворот их знаками остановил Гроза и увлёк в сторону. Убедившись, что все заняты перепалкой хозяина и воинов, он чуть приоткрыл створку ворот подземного загона-пещеры для овец и махнул рукой, чтобы Скоморох и Ерофеич последовали за ним. Скупой утренний свет едва пробивался сверху в почти круглое помещение с крепкой каменной колонной посредине, где недовольно блеяли проснувшиеся овцы. Почти ничего не было видно, но пастух шёл уверенно, и русы старались держаться за ним. Ерофеич хотел что-то спросить, но Гроза тут же зашикал на него, указав вверх на одно из отверстий, что пропускали свет и обеспечивали хороший ток воздуха для животных. Они прошли в один из многочисленных закоулков помещения, свернули ошую, потом одесную, потом ещё и оказались у каменной стены, под низким сводом которой даже невысокий Скоморох вынужден был согнуться едва ли не вдвое.
– Помогите камень отодвинуть, только тихо, – прошептал пастух.
Втроём они сместили увесистый камень и ползком по очереди пролезли в образовавшуюся щель. С ещё большим трудом вернули камень на место и отошли, вернее, отползли на пару шагов, где уже смогли выпрямиться. Сюда почти не доносились звуки со двора. Пройдя на ощупь ещё несколько шагов, их провожатый остановился, пошарил рукой по стене, что-то достал из каменной ниши, потом послышались звуки кресала, брызнули искры, и через несколько попыток затеплился робкий язычок крохотного пламени. В нише оказалось несколько масляных светильников, один из которых зажёг провожатый. Освещая дорогу, повёл дальше по узкому, но высокому подземному ходу с ровными стенами. Вскоре ход резко расширился, и взору предстал большой плоский камень, похожий на стол, а у стен большие продолговатые камни, служившие лавками.
– Здесь переждём, – уже обычным голосом, не таясь, молвил Гроза.
– Так этот ход куда-то ведёт? Мы по нему можем вообще в другом месте выйти, и айда, ищи нас тайная стража! – присвистнул Ерофеич, с удивлением оглядываясь по сторонам.
– Вёл, но теперь там, где был выход к морю, скала рухнула и так завалило, что и за десять лет не откопаешь.
– А если греки прознают, куда мы делись, как тогда?
– Тогда тут их и встретим, – враз оценил обстановку Скоморох. – Мы трое тут можем оборону держать, а греки только по одному, и то в узком ходе мечом не помашешь. А мы кинжалом и ножами орудовать свободно будем, не взять им нас тут.
– Греки не прознают, – успокоил гостей Гроза, – потому что ни Полидорус, ни хозяин-патрикий про сей ход не ведают. Я его сам нашёл. У нас вся Таврика изрезана тайными ходами.
Они долго сидели, глядя на робкий огонёк масляного светильника. Тишина только изредка нарушалась звуком падающих капель воды, просачивающихся через известняк где-то в подземелье.
– Вот мы с Ерофеичем не женатые, а ты, Гроза? – спросил Скоморох, которому по натуре его сидеть без дела или хотя бы разговора было невмоготу. – Не бросятся тебя искать твои домашние?
– Не бросятся. Невесту мою и брата младшего хазары много лет назад в полон забрали, и где они теперь, неведомо, – хриплым голосом, то ли от сырого воздуха, то ли от тяжких воспоминаний, молвил работник Полидоруса.
– Мой отец тоже в хазарском полоне побывал, если бы не твой хозяин, Гроза, может, и меня бы не было… – негромко молвил юный изведыватель.
