– Оттого и боязно мне, – отвечала жена, и очи её подёрнулись поволокой. – Никому не сказывала, а тебе расскажу про случай один из моего детства. – Снежана удобнее пристроилась под левым «крылом» Ольга и начала повествование: – Годков семь-восемь мне тогда было, ещё только шить-вышивать училась. У отца с матерью хозяйство большое и нас, деток, шестеро. Каждый своим занимался на общее благо семейное, кто младших глядел, кто козлят пас, а я, кроме помощи матери и старшим сёстрам, должна была кормить и поить птицу нашу утром и вечером, когда она возвращалась домой. Гусей серых в то лето у нас около трёх десятков вывелось. Мне они очень нравились, гуси – птицы разумные, не то что куры, которых, чуть зазеваешься, лиса-плутовка тут же утащит. Гуси друг дружки держатся, вожак зорко следит за всей стаей, чуть опасность – сразу крик тревожный, они в кучу сбиваются, крыльями хлопают, гогот поднимают такой, что собаки наши сразу тут как тут и лису гонят прочь, едва успевает рыжая ускользнуть от их клыков, а бывало так, что и не успевала.
Так вот, заметила я как-то, что гусак наш, красавец по имени Гордей, только к одной гусыне привязан, я её Белокрылицей назвала. Всё вокруг ходит, лучший корм ей оставляет, ждет, пока она не насытится, другим не даёт подходить. И всё время рядом быть старается, а других гусынь будто и не замечает вовсе. Так мне сие любопытно стало, что я возьми да расскажи о том за обедом. Отец неожиданно нахмурился, складка особая меж бровей появилась, значит, весьма озаботился.
– Не дело сия верность лебединая в хозяйстве, – молвил он строго. – Значит, под нож сего гуся-лебедя надлежит отправить.
– Как под нож? Ведь Белокрылица без Гордея помрёт! – воскликнула я. – Ты же сам сказывал нам про верность лебединую, про то, что коли один загинул, так и другой себя убивает, а тут как же?! – зарыдала я.
– То лебеди и в вольной жизни, где они сами себе пищу находят, а гусей во дворе мы кормим. Гусь должен всех гусынь одинаково топтать, иначе потомства у них не будет, понятно? – ещё твёрже молвил отец.
Запечалилась я, загоревала. Гляжу на пару неразлучную, Гордея и Белокрылицу, и слёзы мне их застят, и всё вокруг через те слёзы горькие расплывается. Вечером услышала я, как отец матери речёт:
– Завтра к празднику Купальскому приготовишь чего из гусятины, я сию парочку рано утром зарежу, не дело это, что гусыни бесплодные яйца несут, надо будет другого гусака у соседей выменять.
Мне кровь-руда в чело ударила, затрясло всю от озноба непонятного, еле дождалась, пока в доме заснули все. Вышла я под звёздное небо тихонько, и к гусям в сарай. Дверь настежь отворила, а ночь лунная, только облака порой набегают. Гордей вначале шум начал поднимать, как учуял, что кто-то приближается, да я голос подала, уговаривать его принялась не шуметь. Узнал он меня, затих. Я же Мати-Мокошу просить стала, чтоб выглянула она из-за туч и посветила мне. Услышала, видно, Мокошь, раздвинула на время облака и узрела я, что посреди гусиного стада стоит Гордей, а к нему, как всегда, Белокрылица прильнула. Я к ним, плачу и рассказываю всё, как есть, утираю слёзы кулаком, а они всё катятся. Потом, чую, поняли меня птицы, присмирели и пуще друг к другу прижались, будто перед смертью хотели вместе побыть ещё немного. И такая от них мне печаль и тоска смертная передалась, такая жалость накатила, что схватила я Белокрылицу на руки, она-то полегче Гордея будет, и понесла её вон, хоть мне и тяжко было большую птицу нести. Гордей, конечно, следом засеменил, а я по дороге их прошу только об одном, чтоб не шумели. А они словно понимают, и гусыня не вырывается даже, притаилась, и только через руку свою чую, как сердце её тревожно бьётся. Не помню даже как, но пробежала я в темноте к ручью нашему, который потом в Десну впадает, и отпустила гусей, пусть плывут, куда захотят. Но они то ли испугались, то ли с непривычки, ведь дальше ручья и не ходили никогда, – не уплывают.
Взяла я тогда прутик тонкий и давай их гнать да приговаривать, чтобы они плыли подальше и людям более в руки не попадались. С трудом отогнала их, войдя в воду почти по пояс, пока не пропали они в темноте. Постояла, послушала и пошла домой, дрожа не то от холода, не то от страха: что же теперь будет?
А поутру услышала я сквозь сон переполох: отец ругал собак, что проворонили они гусей, что он их, лодырей и бездельников, не будет больше кормить, а отходит палкой. Вскочила я, за собак вступилась и рассказала сгоряча всё, как было, что это я Гордея с Белокрылицей на волю отпустила. Разгневался отец и побил меня. Не сильно побил, а отшлёпал, и рыдала я более от обиды, чем от боли. А к вечеру стало худо мне, свалилась с ног от нежданной слабости, и ни есть, ни пить не хотела и тряслась от озноба-лихоманки. Меня укутали, мёдом через силу напоили, думали, к утру лепше станет, ан нет, ещё хуже. Позвали Ведающую Матерь, что всю нашу весь лечила, она оком зорким поглядела на всех, растерянных и печальных, меня оглядела, пощупала и молвила строго:
– Хвори телесной в ней нет никакой, токмо душевная.
– За что же боги Великие нас наказали? – изумился отец.
– Ты на Великих богов свои мелкие огрехи не вешай! – ещё строже молвила ведунья, нахмурив брови. – Им в Ирии более делать нечего, как ваши неправые деянья считать. Пойдёмте-ка побеседуем, – обратилась она к родителям.
– Прости, мать, – провожая ведунью, неожиданно покорно проговорил мой обычно гордый и уверенный в себе отец. – Понял я свою провину, прости.
– Меня просить нечего, проси прощения у той, кого обидел неразумно, тогда и немощь отступит. – И ведунья ушла, напоив меня каким-то горьким снадобьем.
Отец потом присел ко мне на ложе и впервые за всю мою короткую жизнь попросил прощения.
– Нарушил я, дочка, древний обычай, который многие уже позабыли. Издавна превыше всего почитали пращуры святость Любви, из которой Мир родился, и все люди в том числе. Вот видишь, и я забыл о мудрости предков, прости меня, и пусть те птицы священные Гордей и Белокрылица меня тоже простят, – рёк отец, и очи его отчего-то сияли чудным блеском.
– Они не держат на тебя зла, они счастливы вдвоём, – прошептала я.
Отец погладил меня по голове, а потом крепко обнял.
– Пусть будут счастливы и они, и мы, и ты, моя чудная Снежанка!
На душе у меня стало так легко и светло, что я почувствовала и запомнила это на всю жизнь. Я уснула уже здоровым сном, и всю ночь мне снились волшебные птицы, не только Гордей с Белокрылицей, но и лебеди, и ещё какие-то чудные птахи из небесного Ирия, где они все вместе летали и пели, перемежаясь с цветами и звёздами.
Я была счастлива, на следующий день поднялась как ни в чём не бывало. И мне казалось, что всё вокруг тоже светилось радостью.
На празднике Купалы Ведающая Мать подошла ко мне, погладила по голове и тихо молвила:
– Знаешь ли, детка, что на тебе печать Мокоши? Сердце у тебя доброе да чуткое, таким Матерь не каждого одаривает, знать, рано иль поздно, да быть тебе в услужении самой Великой Богине Доли…
Только гораздо позже, через много лет, я случайно услышала разговор отца с матерью, из которого поняла, что, пока я лежала в горячке, влюблённая гусиная пара вернулась домой, они ведь были домашними птицами, и отец втайне от всех зарезал их в балке и отнёс соседям, выменяв за них две меры зерна.
Мне стало горько, но я была уже взрослой и поняла, что они поступили мудро, сохранив для меня в детстве веру в счастливую сказку.
С тех пор во мне и живёт страх за тех, кто любит по-настоящему.
– Так сама ты не любила разве, у тебя же муж был и дочки есть? – тихо спросил Ольг.
– Муж мой был человеком добрым и весёлым, все девицы на него заглядывались, а он меня выбрал, мне перед подругами это было важно тогда, глупая была, наверное, молодая. Потом семья, детки, заботы, хозяйство, жили как все. Потом он калекой вернулся, сердце от жалости разрывалось, а у него от жалости ко мне, что я с ним вожусь, и от своей беспомощности. Мыслю, оттого он и умер, а не от ран. Теперь вот тебя встретила, поняла, почувствовала, каково оно – любить всем сердцем и всей душой. Однако страх мой детский никуда не делся, ведь мы с тобой теперь как те гуси влюблённые. Оттого и боюсь, особенно за тебя. Я то что, простая кружевница, а ты князь, на тебе вся Русь великая держится, что будет, коль ты прилипнешь к одной гусыне?
