Судьба улыбнулась Аскольду: поднимался юго-восточный ветер, его верный союзник. Сердце встрепенулось: домой!..
…После внезапного отъезда Аскольда Всеславна потеряла покой. Ночью она долго не могла заснуть, а сморивший-таки к утру сон оказался коротким. Днем это аукнулось ей неважным самочувствием. От более серьезных последствий спасло лишь присутствие в числе обороняющих. Она столь отважно и умело сражалась, что заслужила всеобщее уважение.
В эту ночь, тщетно проворочавшись в постели, Всеславна вновь отправилась на стену. Резня там шла полным ходом и с переменным успехом, однако татары теснили киевлян все больше.
Особенно выделялся среди нападавших воин выше среднего роста, одетый в редкий для монгольского воинства наряд. На светлую кожаную куртку были нашиты чеканные пластины: наплечники, нагрудник, нарукавники. Такая же пластинка поблескивала и на клобуке. Видимо, сей наряд был легок и нисколько не сдерживал движений воина: он вертелся как юла, нанося смертельные удары направо и налево. Узнав в этом монголе самого Менгу, воевода бросился к нему с обнаженным мечом. Обе стороны замерли.
Два противника, не спуская глаз друг с друга, начали ходить кругами, выбирая удобный момент для нанесения удара. Первым сделал выпад Менгу. Его сабля блеснула, как молния, и с размаху обрушилась на Димитрия, но тот в последний миг отбил ее и нанес ответный удар. Менгу спас наплечник.
И опять началось хождение по кругу. На этот раз не выдержал воевода: он пошел в активное наступление, широко размахивая мечом. Друг Батыя, однако, успешно отражал удары. Но, как выяснилось, за сражением двух непримиримых врагов наблюдали и с земли. Увидев, что урус вот-вот одолеет Менгу, один из стрелков хана пустил стрелу. Та впилась в руку воеводы чуть выше локтя.
Превозмогая боль, Димитрий продолжал наступать, но силы — вместе с сочащейся из раны кровью — постепенно покидали его. Вдобавок Менгу, улучив момент, рассек ему предплечье. Казалось, еще миг, и… воевода будет повержен. Но тут русских обуяла невиданная ярость, и они, как львы, набросились на татар. Только поспешное бегство спасло Менгу и его соплеменников от плена. А то и от смерти…
Однако передышка была недолгой. В бой вступили свежие ханские тургауды, которые тотчас начали теснить киевлян. Тогда-то и поднялась на стену Всеславна. Увидев отступающих воев, она выхватила меч и с криком «Вы хуже баб!» бросилась на врагов, первым же ударом сразив одного из них насмерть. Ее пример воодушевил защитников, и рубка завязалась с новой лихостью.
К сожалению, силы были неравны: монголы бросали на стены Киева все новые подкрепления. Один за другим падали русские бойцы, и некому было их заменить. Уцелевшие сплотились подле Всеславны. «Где ты, Кулотка? Где ты, Гол-богатырь?» Но нет рядом героев. Кулотка ждет в условленном месте возвращения Аскольда, а Гол с горсткой бойцов держит оборону у пробитого монголами проема, дабы те не прорвались в город.
Жестокий бой на стене меж тем продолжался. Оказавшийся рядом дружинник успел отбить занесенную над головой Всеславны татарскую саблю, но принял смертельный удар на себя. И осталась она с озверевшей вражьей стаей с глазу на глаз. Спасения нет. Выхватив нож, княжна попыталась вонзить его себе в сердце, но цели не достигла — помешала кольчуга. А второго удара ей попросту не позволили сделать: два здоровенных монгола схватили ее за руки и поволокли к лестнице.
Как ни билась Всеславна, как ни сопротивлялась, но одолели ее нечестивцы и повели в свой стан. Почувствовав, что ослабла вражья хватка, вырвалась княжна. Выхватила у зазевавшегося татарина саблю и пошла полосовать направо и налево. Второй, обозлившись, выхватил лук и прицелился. И вдруг на него коршуном обрушился какой-то всадник.
— Стой, поганая морда! — заорал он, и засвистела пронзительно апайка.
Больно обожгла она стрелка. Оторопел он: кто посмел? Глядь, а перед ним сам Менгу! Упал воин на колени, головой в землю уперся.
Растерялась и Всеславна: кто это?
— Взять! — раздалась команда.
Подскочили два тургауда и потащили ее к хану в шатер. Там будут судить уруса. Любит Менгу, как и его повелитель, отважных и дерзких воинов. Вот и Батыю захотелось взглянуть на смельчака. Когда же тургауды толкнули пленника, дабы заставить пасть пред ханом на колени, упал шлем с головы Всеславны, и рассыпались по плечам роскошные пышные волосы. Обомлели вороги: «Баба!»
Всеславна стояла перед ними, гордо вскинув голову. Глаза ее яростно сверкали, лицо полыхало праведным гневом. «До чего ж прекрасна!» — оценили даже монголы, отступив на миг от своих понятий красоты. Нет, не полетит сегодня ее голова с плеч. И не отдаст ее Менгу на потеху воинам. Хан сам решит, как ему поступить с пленницей. Но позже. А пока… пока прикажет оставить ее в юрте и стеречь, не спуская глаз.
* * *
Аскольду везло. Попутный ветер нес его как на крыльях. Снежная завеса скрывала от острых татарских глаз. Зарево над Киевом служило хорошим ориентиром. Наконец он вновь оказался у знакомых стен, ставших уже родными. Не дождавшись условного сигнала, Аскольд решил подняться на стену самостоятельно, благо на этой стороне было по-прежнему тихо. Нашел оставленную загодя веревку. Зарыв поблизости сани в снег, подошел к лестнице. И вдруг увидел сидящего под ней на корточках человека. Прижавшись спиной к башне, тот спал, гулко похрапывая.
— Эй, — окликнул Аскольд, стараясь перекрыть шум ветра.
Человек вскочил и схватился за меч.
— Кулотка! — радостно вскричал Аскольд.
— Аскольд!.. — друг бросился к нему, широко раскинув руки. — Я тово… заснул малость. Первый раз за несколько дней, — начал было он оправдываться.
— Брось. Скажи лучше, как город? — перебил его Аскольд.
— Плохо, — махнул тот рукой. — Татары вот-вот стену пробьют. Воевода ранен… В церковь отнесли.
— Бегом к нему!
Димитрий лежал прямо на полу на шкурах, закрыв глаза. В изголовье горели несколько свечей. Рядом сидел монах и вполголоса читал молитву. Лицо воеводы было бледным и безжизненным.
Аскольд опустился на колени и, приставив ухо к его лицу, уловил слабое дыхание.
— Аскольд? — услышал он тихий голос воеводы.
— Я, я, дружище…
— Жив!.. Слава те Господи! А я… вот, — Димитрий застонал, пытаясь подняться.
— Лежи, лежи. Тебе пока нельзя шевелиться, — нарочито строго произнес Аскольд.
— Как сходил?..
Аскольд коротко рассказал о своей вылазке, горько посетовав, что не удалось, пользуясь случаем, ворваться к хану в шатер.
— Один ты вряд ли справился бы, — заметил воевода и замолчал, собираясь с силами.
Вдруг в церковь ворвался какой-то вой и с порога заголосил:
— Татары! Сюда идут!..
Аскольд вскочил и, крикнув воеводе: «Скоро вернусь!», — бросился вон.
На улице он увидел мчащуюся в его сторону большую группу воинов.
— Стойте! — преградил им дорогу Аскольд, обнажив меч.
— Козелец, — раздался из толпы чей-то голос, — татары прорвали стену!
— За мной!
Защитники послушно устремились за ним.
Ветер бушевал, раздувая пожары еще пуще. Казалось, горел весь Киев. Некоторые горожане безуспешно пытались спасти свои жилища. Стон, слезы и проклятия неслись отовсюду.
Воины, возглавляемые Аскольдом, миновали старый город, и до них тотчас донеслись отголоски продолжающейся битвы. Аскольд остановил дружинников. Его взгляд остановился на молодом здоровом киевлянине, стоявшем рядом.
— Как звать? — обратился к нему Аскольд.
— Данило.
— Слушайте внимательно! — крикнул козелец всем. — Вы, — он рассек в воздухе отряд надвое и указал на правую половину, — пойдете с Данилой. Ты, — он ткнул в парня пальцем, — будешь сотником. Зайдешь слева и схоронишься. Как только увидишь, что я со своей группой начну отходить, ударишь татарам сбоку. Ясно?
Тот кивнул и, махнув рукой, крикнул:
— За мной!
Аскольд повернулся к оставшимся и поднял меч вверх:
— С нами Бог! Пошли и мы, други!
