Очнувшись, Всеславна с тревогой оглядела помещение. Рядом с кроватью стоял воевода. Как он изменился за одну ночь! Весь ссутулился, всегда живые глаза потухли, резко обозначились морщины, лицо посерело.
— Нет! Нет! Не верю! Он жив! — Княжна зарыдала.
— Успокойся, дочка. Я горжусь тем, что он отдал свою жизнь за эту землю, за нашу веру. Наберись мужества — идут тяжелые испытания, — он ласково погладил девушку по вздрагивающим плечам.
— Нет! Господи, укажи мне дорогу к нему! — причитала Всеславна, не слушая воеводу. — Я полечу к нему белой лебедью, серой волчицей побегу, поползу желтобрюхой ужицей… Я хочу упасть на его могилу… — ее слова прервались бурными рыданиями.
В дверь постучали. Вошли Добрыня и Еловат. Насупившись, молча встали у двери.
— Мы тебя, воевода, не оставим, — решительно сказал кузнец.
— Я тоже никогда не оставлю тебя! — княжна вскочила с постели.
— Спасибо, княжна, спасибо, други, за верность вашу! — Воевода прослезился. — Но надо заниматься делом. Ох, и тяжелое ждет нас время!..
Душа Всеволода пела. Наконец-то Всеславна свободна, и он может осуществить задуманное! На этот раз он решил не просить руки самому, а послать к юному князю Василию бояр.
Выслушав посланников, Василий ответил:
— Сестра моя вольна сама выбирать себе избранника по сердцу. Волить ее не могу. Ступайте, скажите князю, что я подумаю.
Он направился за советом к Сече.
Воеводу князь нашел у крепостных ворот. Сеча наблюдал за тем, как Еловат укреплял ворота толстыми железными полосами, садя их на мощные штыри с обратной засечкой. Воевода взял из рук помощника кувалду и, широко размахнувшись, ударил по одной из полос. Она даже не пошевелилась.
Заметив озабоченного Василия, Сеча положил инструмент, вскочил на коня и вместе с юношей направился к берегу Другусны, подальше от посторонних ушей.
— Были бояре, предложили, чтобы Всеславна вышла замуж… — Василий замялся.
— …За князя Всеволода, — подсказал воевода и вздохнул. — Ну что ж, надо подумать.
Некоторое время ехали молча, Василий терпеливо ждал. Наконец, воевода заговорил:
— Думаю, сестру твою все же придется отдать за Всеволода, — Сеча устремил взгляд вдаль, где небо сливалось с землей. Видно было, что ему тяжело говорить об этом.
— Но он противен сестре! — воскликнул юноша.
— К сожалению, князь, в жизни часто приходится мириться с тем, чего не желаешь. Сестра у тебя добрая, славная девушка. В любой дом принесет счастье. Мне Всеславну искренне жаль. Но тебе хорошо известно, что наш Великий князь не очень-то нас жалует. Многим там, — воевода кивнул на запад, — вертит его супруга, сестра Всеволода. И если, не дай Господь, татары нападут на нас, княгиня может подсобить — не бросит же она своего родственничка. — Последние слова Сеча произнес с презрением.
— Хорошо, я скажу ей, — грустно согласился Василий и поскакал в город.
Воевода поднялся по склону и очутился на внешней стороне рва, который черной раной зиял на фоне белоснежного поля, переходя на противоположной стороне в грозные высокие стены. Сеча долго любовался этим неприступным видом, как любуется мастер на свое творение…
Василий решил сразу сообщить сестре о разговоре с боярами. Два раза он подходил к ее двери, но все медлил. Изнутри доносились голоса. Наконец пересилил себя и толкнул дверь. Несколько девушек, сидевших за вышивкой, увидев князя, поднялись и, подталкивая друг друга, удалились из светлицы.
— Что случилось, Василек? — рассерженная внезапным вторжением, спросила Всеславна, откладывая рукоделие.
— Тебе надо выходить замуж за Всеволода! — выпалил он одним духом и густо покраснел.
Всеславна выпрямилась.
— А ты, брат, вижу, уже настоящий князь. Ты начинаешь распоряжаться судьбами людей с легкостью восточного властелина. Так знай: я никогда не выйду за него замуж.
— Сестра, успокойся… Подумай, может, будет лучше, если ты…
— Никогда! — перебила его княжна. — Я не изменю памяти того, кто был готов отдать жизнь за меня. И я не верю, что он погиб! Сердце мое говорит, что он жив. И я сделаю все, чтобы его отыскать! — Девушка отвернулась, показывая, что разговор окончен. Ее толстая коса взметнулась над головой, как бич пастуха, поднимающего стадо.
Кузьма купался в лучах славы. Не проходило и дня, чтобы его не пригласили в какой-нибудь дом рассказать о сражении. И все мужественнее и храбрее выставлял себя Кузьма в этих рассказах. Выходило, что от его усилий обратился в бегство огромный отряд татар.
— Умерься, Кузя, — совестила жена, в очередной раз забирая хмельного мужа из гостей. — Скоро договоришься до того, что все татарское войско один прогонишь…
Однажды вечером Кузьма валялся на полатях, ожидая, что кто-нибудь опять пригласит его в гости. Вдруг залаяла дворовая собачонка, и с порога раздался нежный женский голос:
— Можно?
Кузьма натянул штаны, сунул ноги в валенки и подскочил к гостье. Перед ним стояла княжна.
— Ты видел гибель Аскольда? — тихо спросила она, пристально глядя на хозяина.
— Да, да! — Он торопливо закивал головой.
— Тогда собирайся! Едем! Он лежит там один-одинешенек, в холодном чужом поле. Никто не оплакал его на чужбине, никто не предал его бренное тело земле. Я это сделаю! А ты покажешь, где он погиб, где можно найти его останки.
— Что ты, княжна, — Кузьма умоляюще сложил руки, — туда нельзя! Там погибель!
— Презренный трус! Я женщина — и то готова совершить этот путь!
Видя решительность Всеславны и понимая, что она не отстанет, Кузьма еле выдавил:
— Мы не найдем Аскольда, потому что гибели его я не видел!
Княжна ахнула, всплеснув руками.
— Значит, он жив! Жив! — воскликнула она с отчаянной надеждой в голосе.
Мысли Топорка все чаще возвращались к прожитому. Ему стал ненавистен тот день, когда он вернулся к своим. Он не мог одобрить бессмысленной жестокости своих соплеменников. Земля плавала в крови. Мирная и добрая, она застлалась пожарищами, наполнилась криками и стонами людей. Целые села стирались с лица земли.
Шум, пронесшийся по стану, заставил Топорка прислушаться.
— Пленного, пленного ведут! — слышалось отовсюду.
Взглянув на грязного, окровавленного человека со связанными руками и арканом на шее, Топорок задрожал. Глаза пленного, такие знакомые, родные, были полны укора и презрения.
— Что делать? Что делать? — заметался Топорок.
Тем временем юношу привели к шатру, стоявшему в стороне, и втолкнули внутрь. В наступившей тишине острое чувство одиночества охватило Аскольда. Он опустился на мягкий войлочный пол, опершись спиной о гладкий шест, и погрузился в воспоминания…
Под утро к шатру, где находился пленный, прискакал воин. Старший из охраны подозрительно посмотрел на гостя. Тот спокойно выдержал этот взгляд и, не слезая с лошади, распахнул одежду. В свете факела ярко сверкнула на его груди пайцза, да какая! Увидев грозный оскал тигра, страж раболепно склонил голову.
— Прикажи привести пленника, я отвезу его к хану.
— К хану, в такое время? — осмелился возразить страж.
Воин огрел его плетью.
— Ты не выполняешь повеление Всемогущего!
Этого было достаточно, и вскоре пленник оказался перед воином. Толкнув его копьем в плечо, так что юноша покачнулся, всадник показал на дорогу.
«Вот и настал мой черед, — подумал Аскольд. — Это мои последние шаги…»
Отъехав на безопасное расстояние, монгол вдруг спрыгнул с коня и бросился к юноше.
— Аскольда! — услышал тот знакомый голос и сдавленный всхлип. Человек плакал от счастья, обнимая юношу, вытирая слезы о его грудь. — Аскольда…
— Топорок, ты? — еще не веря в происходящее, воскликнул тот.
— Моя, моя. Дай рука.
Острый нож рассек веревки. Друзья горячо обнялись.
— Моя ехать надо. Конька твоя брать надо, — опомнился первым Топорок.
Вскоре предрассветная мгла поглотила двух всадников, потревоживших ее глухим стуком копыт о мерзлую землю.
