— Да сам-то подумай головой, атаман. Как я мог сговориться с каянами, если ни слова по-ихнему не ведаю. Как отряд опережать мог, если с вами иду?
— Вот я и думаю. Кореляк! Спроси этих, зачем пришли и о чем с ним в лесу говорили.
Финские мужики уныло повторили уже слышанное от Кудинова.
— Они пришла взять мертвый тело. Добрый руска воин не стал выдать их. Хотел сам вести деревня, отдать девка.
— Один в один, — усмехнулся Хабаров, — будто сговорились.
Кудинов черкнул по нему режущим взором.
— Как опережать мог? — снова вылез Скряба. — А я скажу! Вечор давеча я к реке спускался, карбасы смотрел, сторожу проверил. Поодаль в затоне, у каянских лодок кто-то стоял. Я с верхнего берега видел. Не ты ли то был, Кудинов? А холоп твой в лодке сховался? Отправил ты его дальше по реке каян полошить?
Довольный собой, он не стоял на месте — ходил, крутился, поворачиваясь ко всем ватажникам, будто приглашал согласиться с ним.
— А ты у холопа и спроси, — презрительно оскалился служилец и крикнул своим: — Ермошку сюда тащите! Дрыхнет небось доселе.
— Фока, Чобот! — Атаман кивком отправил ватажников следом, чтоб кудиновские служильцы чего не напутали со своими холопами.
Пока искали, Хабаров то ли в шутку, то ли всерьез предложил Астафию, чтоб он сам принес финским смердам тело их девки. Пусть заберут и проваливают.
— Коли уж ты такой добрый, — с ядовитой улыбкой прибавил он.
Кудинова будто плетью по лицу ожгли:
— Как смеешь! Ты! Бесчестить и похабить меня, княжого дворянина?! Ты ровня мне по чести. А если разобрать, то могу и выше тебя родом и службой оказаться!
— Ну не хочешь, Астафий, и ладно. — Ватажный голова словно забавлялся. — Тогда уж нечего делать, надо убить этих двух. Давай, Кудинов. Порежь эту скотину.
Скряба вызвался одолжить служильцу свой нож.
— А я скорей тебя, Хабаров, прирежу им, — вертя клинок в ладони, сказал тот. И Скрябе: — Или тебя, беглый пес.
Еще издали донеслись крики посланных на поиски. Холопа не нашли.
— Как сквозь землю провалился, Астафий, — разводили руками корельские служильцы.
— Что ты теперь споешь нам, голь служилая? — ухмылялся Скряба. — За измену отвечать надо.
Нож у Кудинова отобрали.
— Да зачем мне измену творить? — Он растерянно озирался на ватажников. — Против кого? Какая мне корысть в том?
— Ну тебе видней какая, — не унимался Скряба. — Может, от кого приказ получил. Аль просьбишку, с оплатой. Из Колмогор, к примеру. — Гордей быстро оглянулся на Хабарова. — Але сам решил атаманить над нами... А либо на чужое ложе заглядываешься.
От последнего смелого предположения ватажники начали сумрачно переглядываться и перетаптываться.
— Ты бы поспрашивал девку Евдоху-то, атаман, — бесстыже гнул свое Скряба. — Она б тебе, верно, много поведала про его хожденья вокруг да около Алены Акинфиевны...
— Брешешь, пес смердящий!
— Сам курощуп шелудивый! На сук тебя взденем, как сиволапого мужика за измену. С каянскими смердами повязался, дворянин ледащий. Федька Алябыш и Гридя из-за тебя животов лишились, у Ерохи Турика нога загниет. Говори, с каким наказом вчера холопа своего на лодке к каянцам отправил? Три раза промашка случалась по атаману, чего теперь придумал?..
— Складно баешь, Гордей!
Глубокий грудной девичий голос, внезапный и полный гнева, поразил всех. Алена Акинфиевна, чьего появления никто не заметил, прошагала между ватажниками внутрь веча.
— Не ты ли сам все то придумал?!
— Елена, уйди! — рявкнул Хабаров.
— Не уйду! Коли мое имя в свое беззаконие вмешиваете... Опомнись, Митрий Данилович, да топор-то убери от греха!
И впрямь у Хабарова в руке появился топорик-чекан. Взял в крикливой сумятице у кого-то из ватажников.
Алена стояла в двух шагах от Астафия Кудинова и бесстрашно молила атамана взором о пощаде.
Он не выдержал, отвернулся. Встал к ним обоим спиной.
— Ну, так только за полюбовников заступаются...
Хмылкий голос Скрябы был негромок, но Хабаров его услышал. С ревом подраненного медведя он развернулся, занося топор для броска. В последний миг, внезапно поняв, что Кудинова закрыла собой Алена, он попытался удержать топорище. Но оно уже вылетело из руки. Атаман взревел сильнее — а потом у него перехватило дыхание. Он задохнулся, оборвав страшный вопль, и в два прыжка, как рысь, достиг ее.
Упал коленями в землю, простер над ней руки, боясь прикоснуться — или не понимая, как и что делать. Она даже лишила его прощального взора, упрямо глядя не на него, а в небо. Узкий клинок топора рассек девичий лоб, ушел глубоко внутрь.
Вдруг схватившись обеими руками за древко, Хабаров с новым ревом выдернул лезвие, рывком подбросил себя на ноги и махнул топором перед собой. Не успевший осознать все случившееся Астафий Кудинов судорожно вздел ладони, чтобы зажать рассеченное горло.
Вокруг стало что-то происходить. Был звон металла, глухие удары, о человечью плоть и о землю, крики и хрипы, ядреная брань и злоба.
— Бей их! Режь, ребяты, не жалей!
Хабаров как будто узнал голос Скрябы, но ему было все равно, чем заняты его ватажники. Он видел только ее — и струящуюся из раны кровь. Снова рухнул рядом на колени. Кровь заливала лицо, а он хотел видеть его, бесконечно смотреть и запоминать каждую черту. Ладонями стал размазывать, убирая густое красное с бровей, носа, щек. Хуже всего было, что кровь затекала на глаза. Стирая ее, он закрыл ей веки и уже не смог открыть их наново, как ни старался.
Ватажники по приказу Скрябы избивали корельских служильцев, оставшихся без своего десятника. Наседали скопом, вдвоем и втроем на одного. Орудовали клевцами, кистенями, саблями. Добивали упавших. Заодно прирезали обоих каянцев.
Бойню остановил Угрюм. Выдернув толстую длинную жердину из забора, с диким воплем разогнал окаянников. Бил по спинам, головам, ногам и зубам, не разбирая, кто где. Дал уйти живыми четверым кудиновским служильцам, рванувшим к лесу.
— Ничо, — сплевывая кровь, щерился Скряба, — далеко пустые не уйдут. Каянцы отловят и съедят. А то медведи сожрут.
— Атаман, — тяжело дыша и дико вращая глазами, звал Угрюм, стоя над ватажным головой. — Атаман...
Потом он стал считать мертвых.
Их было семнадцать вместе с каянскими мужиками. Кудиновские все-таки прихватили с собой на тот свет двух ватажников.
9
Копали яму, одну на всех. Там же, где лежал Гридя Воронец. Скряба, ходивший туда-сюда вокруг, отчего-то принялся уговаривать Угрюма:
— Ну а как, сам-то посуди. Они ж первые за сабли похватались, когда Кудинова того... Не все, ну так чего ж. Нельзя их было оставлять. Они б злобу затаили да все равно бы потом предали. Кто ведает, с кем из них Асташка своими помыслами изменными делился... В походе иначе нельзя. Одномыслие должно быть! Как в Писании вот сказано: ежели царство разделится в самом себе, так и не устоит. А ты говоришь...
Угрюм ничего не говорил.
Уложили в яму четырнадцать тел, закопали. Неподалеку вырыли еще могилу, одиночную. Пойти убеждать атамана, чтоб отдал земле тело Алены Акинфиевны, никто не решался. Даже Скряба, взявшийся начальствовать в ватаге, пока Хабаров был не в себе.
За весь день он не сошел с места, где все случилось. Только раз встал на ноги, обозрел вповалку лежавшие трупы. Угрюм видел в тот миг его взгляд. Он был пуст и безумен.
Ни к еде, ни к питью, принесенным Кореляком, атаман не притронулся. Сидел на земле, вытянув ноги и положив на них голову Алены. Сабля мешала, он снял ее с пояса и отбросил. Размазанная кровь на мертвом лице высохла, покрыв будто слоем краски, обезобразив. Руки Хабарова тоже были в крови, ею же измараны кафтан и порты.
— Атаман. — Угрюм встал перед ним. — Похоронить надо. Яма готова.
Повторил это четыре раза.
— Я говорил ей, чтоб выходила за Афоньку Палицына, — мертвым голосом произнес Хабаров. — Говорил: погубит она себя со мной... А что вышло. Я загубил: Я... Убил... Сам... Она хотела со мной в гроб. Сон ей такой был. Или не сон. Теперь что? Она будет в могиле, а я?.. А я буду снова чужой кровью умываться...
