— На море свой разбойный промысел — зверя бить. А людей бить не хочу, — глядя ясно, отверг Ивашка.
— Ишь ты, гордый! — Хозяин дома отвалился к стене, взял кружку. — Брезгаешь. А ну как батька твой потеряет в море все свои лодьи? У меня есть такой, морской бедовалыцик Конон Петров. Слыхал? На новые лодьи серебро собирает.
— И тогда побрезгаю, — твердо ответил отрок.
— Да ты глуп, как я погляжу, — неожиданно озлился на мальчишку Хабаров и стал хлебать до дна пиво.
— Будешь слушать-то, об чем Алена Акинфиевна велела сказывать? — тоже построжел Ивашка, нимало не боясь атамана, который мог запросто вышвырнуть его из окошка.
Государев служилец раздраженно промычал, опрокинув в рот содержимое кружки. В горницу так же беззвучно, как делал все, проник слуга-кореляк.
— Хозин, Угрюмка верталса. Тиун Палицын нет в Колмогор, ехал на Емцы. Будет церез день три.
— Да и бес с ним. — Хабаров мощно и кисло дохнул пивом на Ивашку, дрогнувшего от нечистого слова. Затем наставил на отрока палец: — Говори.
2
В сырой дымке белой северной ночи, не успевшей перейти в янтарное утро, поперек двинского рукава Курополки плыл карбас. Большой Куростров, лежащий прямо против колмогорского посада, все четче обозначался в белесых испарениях реки своими сосняками и луговинами. На веслах сидел Ивашка Басенцов, недовольно хмурый. На носу лодки тулилась и зевала Агапка, завернутая от сырости в суконную епанчу, с колпаком на голову.
— Домашним-то чего сказала, Алена? — хрипло после долгого молчания спросил отрок.
— По травы с тобой идем, — кротко ответила девица. На ней была дорожная однорядка из шерсти сарацинской скотины верблюда и обыденные сапожки темной кожи. Голова убрана невзрачным платом. — Вон и коробьи прихватили.
— Опять к бабке Потылихе понесешь, на зелья? — Ивашка обиженно, совсем по-детски шмыгнул.
— Не на зелья, а на лечбу, сколько тебе говорить, несмысел. — Алена хотела улыбнуться, да не смогла. Одолевали думы и страхи.
Карбас ткнулся в каменистый берег с торчащими меж валунов мелкими цветками. Агапка, подхватив туеса, сошла первой. Ивашка не двинулся, когда боярышня пробиралась мимо него с кормы на нос.
— Не ходи, Алена Акинфиевна! — вырвалось у него.
— Жди нас тут, насупоня! Как соберем полные коробья, так вернемся, — усмехнулась девица. — Солнце по-над лесом встать не успеет.
Подобрав подолы, она вышагивала по высокой траве прямиком к лесу. Агапка увязалась следом, но госпожа указала ей в другую сторону.
— Туда иди-ко. Ты мне помехой будешь.
И оставила девке оба туеса. Холопка, с недосыпу неразговорчивая, изумленно моргала боярышне вслед, потом поплелась, куда показали.
В лесу только-только просыпались птицы, пробовали голоса. Было зябко. Подолы скоро промокли от обилья росы, потяжелели, липли к ногам. Алена упрямо шла напрямик через светлый бор с редким подлеском и обширными ягодниками. По пути попадались тропки, бежавшие в разные стороны, но она не соблазнялась пойти по ним. Леса на Курострове не страшные и заблудиться человеку не дадут — где-нибудь да выпустят на привольную пожню, укатанную дорогу или к позадворьям малых островных деревень.
Все же, выбравшись на просторную луговину, Алена почувствовала себя увереннее. Перехватила повыше подолы и устремилась к дальнему перелеску. В открытом поле была своя неприятность — могли узреть праздношатающуюся девицу, а хуже того — узнать. Она пожалела, что не догадалась хоть для виду взять у холопки туес. А трав бы, хоть даже никчемных, не лечебных, набрала на обратном пути — вон их сколько, иные почти в пояс вымахали. Все одно к бабке Потылихе их не понесет.
Новый лесок Алена обходила по кромке. Когда далеко впереди показался стоящий отдельно, как отрезанный ломоть, черносизый ветхий ельник, повернула к нему. И побежала бы, если б не опасалась подвихнуть ноги на кочках и ямах, скрытых травяной гущей.
Помедлив, она вошла в ельник, сразу укрывший ее будто кровлей. Идти стало легче — по земле стелился мох. Зато в душе прибавилось страху. Куростровский заповедный ельник был местом темным, диким. Его не любили и обходили стороной. То была вотчина древней нечисти, оставшейся от стародавней белоглазой чуди, сгинувшей некогда.
Содрогаясь от непрошеных страшных мыслей и часто крестясь, Алена вышла на просторную елань, саженей двадцать поперек. Ее окружали, будто стража, дремучие, века назад выцветшие ели с проплешинами. Стволы были покрыты безобразными пятнами рыжего мха. Алене вдруг с обидой и жалостью к самой себе подумалось — почему же здесь?.. Но сразу нашелся ответ: тут единственно верное место, где можно...
— Не побоялась, — раздался позади довольный и вкрадчивый голос.
На плечи ей легли крупные мужские руки. Сердце Алены с буханьем возвращалось на прежнее место, откуда мгновенье назад прыгнуло в пустоту. Вмиг забылись все страхи языческого святилища.
— Митенька!..
Она повернулась и отшагнула, закраснев от сильного волнения. Потупилась, но сразу снова вскинула на него очи, полные смятения. Уронила с головы на спину платок, распушив светлые волосы.
Колмогорский служилец Митрий Хабаров залюбовался ею, ненастырно протягивая к девице руки.
— Покрасовела еще боле, Алена Акинфиевна. Знал бы, когда впервой тебя увидел, что в такую ненаглядень вырастешь, тогда б еще тебя в жены выпросил.
— Что ж потом не выпросил, о прошлом лете? — дыша всей грудью, молвила она.
— Поздно. Не по нраву я стал твоему родителю, воинскому голове Истратову.
Хоть и не сводил с нее прямого взгляда, Алене почудилась в его словах заминка — будто и правду сказал, да не совсем.
— А нонече мне батюшка с матушкой велят замуж идти, — с неожиданной для самой себя покорностью сказала она. Будто смирилась?
Но жадно смотрела на него — дрогнет ли хоть что-то в лице? Не дрогнуло. Напротив, точно расслабилось в нем что-то. Оглядел ее снова всю целиком и остался равнодушен. Поскучнел будто бы.
— Ну и иди, — прозвучало жестко.
— Да ведь как тебя забуду? — вскрикнула, чуть не плача.
— Забудешь, как всякая баба.
Алена замотала головой, брызнув слезами, и бросилась ему на грудь. Едва доставая макушкой до верхней петлицы кафтана, затормошила:
— А ты, Митенька, увези меня увозом! Свадьбу-то скоро готовят, на после Петропавлова дня. Батюшка с караульным отрядом опять скоро в Пустозерск идет на полгода, и допрежь того меня под венец поставить хочет. А увезешь — попа сыщешь сговорчива, обвенчаемся, в ноги кинемся батюшке с матушкой — простят!..
Не отстраняя ее, но и не беря в руки, Хабаров охладил девичью страсть словно пригоршней льда:
— В поход опять иду. Новую рать собираю на Каянь. Не до тебя, Алена Акинфиевна, станет теперь.
В ответ она с жаром принялась топить его лед:
— Спрячешь меня до времени, пока вернешься, а я ждать буду!
— Да ведь негде. Не здесь же тебе избушку поставить, — усмехнулся служилец. — Не к самоединам в вежу тебя запихнуть. Не в корельских болотах утаить.
— А в Кандалакше-то, бают, двор себе поставил? — из последних сил надеялась она, рабски заглядывая ему в глаза.
— Прознали уже, — с новой усмешкой качнул головой Хабаров. — Ты, Алена Акинфиевна, как считаешь — отец твой про тот мой двор перво-наперво не подумает? Налетит, пока меня и моих людей не будет, тебя в охапку, а двор, чего доброго, пожжет от обиды.
Девица утерла кулаком слезы, рывком отстранилась.
— Да что ж я. Навязываюсь, ровно холопья дочь, без стыда. Будто соромная девка. — Она гордо вздела голову. — Видно, не люба тебе стала...
— Уж нешто тебе жених так противен? — удивлялся ватажный атаман.
— Век бы не видать его!..
— Кто ж таков?
— Государева тиуна Палицына сын, Афанасий Иваныч.
— Вот чудеса... — закаменев внутренне и наружно, глухо вымолвил Хабаров.
— Зимой с Москвы гонцом от великого князя прискакивал, привозил грамоты тиуну. Тогда и положил на меня глаз. Теперь сызнова примчал, жениться. Заберет меня отсюда навеки... и уж не видеть мне тебя боле, Митрий Данилович. А помнить буду.
