«А на вопрос он так и не ответил…» – посетовала про себя графиня.

Пастор оказался прав: погода действительно испортилась. Сперва зарядил мелкий дождь, а когда карета добралась до Эррингтон парка, лило так, словно небеса за что-то рассердились и норовили затопить грешную землю в назидание за непослушание. Повезло ещё, что дорога недолгая и колёса не завязли в грязи, хотя такое вполне могло и случиться. Впрочем, стоило Розамунд и Майклу переступить порог дома, как ливень почти сразу же и стих, оставив за собою самые настоящие болота – о прогулке сегодня нечего было и думать.

Гофорд обеспокоенно взглянул на хозяев – с возрастом ему всё сложнее было держать совершенно бесстрастное лицо истинного дворецкого, – облегчённо выдохнул, а затем подал графу конверт, в одиночестве лежавший на небольшом серебряном подносе для писем.

– Ваша Светлость, принесли незадолго до дождя.

– Спасибо, Гофорд, – улыбнулся Майкл, взглянул на конверт, узнал подпись – видел такую недавно – и кивнул. – Старина Альберт, должно быть сильно соскучился. Пойдём, дорогая, – сказал он жене. – Ты промокла, нужно переодеться.

– Ты тоже промок.

– Да? Надо же… А я и не заметил.

Одежда на нем и правда очень быстро высыхала, но он не особенно обращал на это внимания. Уже в графской спальне Розамунд сказала:

– Это потому что твоё тело горячее, чему у других людей.

– Это… – Майкл дотронулся до своей щеки, но, разумеется, ничего необычного не почувствовал. – Это неприятно?

Графиня встала перед ним, мягко улыбнулась, положила свою ладонь на его, прежде чем поцеловать, и произнесла почти в самые губы:

– Мне в тебе всё нравится. Всё без остатка.

Буря эмоций захватила графа, захотелось стиснуть жену в объятиях и целовать, целовать, целовать… Он мечтал в эту же секунду избавить от одежды и себя, и её – и вовсе не для того, чтобы тут же надеть другую, – но с неимоверными усилиями сдержался и даже сумел себя заставить прервать поцелуй.

– Любовь моя, давай ты сначала переоденешься. Я помогу.

По-хорошему следовало бы дождаться Долли, она в любое мгновение могла прийти – её отправили на кухню за горячим чаем, – но Майкл опасался, как бы жена не заболела. Увы, он не единожды видел, как от, казалось бы, обыкновенной простуды, люди умирали.

– Хорошо, – не стала спорить Розамунд, отодвинулась от него немного и стала так, чтобы ему удобнее было её раздевать.

Майкл сглотнул и принялся про себя считать до десяти – недавно выучился и теперь был безмерно рад, что мог применить новые знания, пусть и столь необычным способом. Когда на супруге осталась одна лишь сорочка, он внезапно остановился и нахмурился.

– Майкл, что такое?

– Светится. Твоё родимое пятно стало светиться сильнее, его теперь и через ткань видно.

– Я ничего не ощущаю, – покачала головой она. – Как думаешь, а остальным видно? Долли ведь мне помогает одеваться.

– Не думаю. Свет всё-таки магический. Но и мы с тобой не знаем, кто ещё способен такое видеть. Давай так: временно твоей горничной побуду я.

– Долли такой расклад вряд ли обрадует! – не удержалась от смешка графиня.

– А я на всё и не претендую! – с улыбкой возразил он и, склонив голову, поцеловал кончик её носа, заставив её тихонько рассмеяться от счастья. Пятно светится? Какая мелочь! – Вряд ли у меня получится делать тебе такие же красивые причёски.

– У Долли талант, – подтвердила его слова Розамунд. – Не всякий столичный парикмахер мог бы с ней сравниться.

Они как раз успели полностью сменить одежду – граф тоже переоделся, чтобы не вызывать подозрений, – когда в дверь постучали. Долли принесла поднос с большим чайником, двумя чашками и… горой разнообразного печенья.

– Миссис Гастингс просила, чтобы вы оценили и выбрали то, которое вам больше понравится, – передала горничная, а затем хитро прищурилась. – Мне кажется, она ревнует. Пастор Сэмюель как-то после проповеди своё печенье раздавал, так и она попробовала. С тех пор всё не может успокоиться – хочет превзойти.

Её рассказ развеселил графа и графиню и за чаем они умудрились попробовать всё, однако пришли к неутешительному для миссис Гастингс выводу: её печенье всё ещё недотягивало до того, что пёк викарий.

– Всё очень вкусно, – поведала Розамунд, когда горничная, ненадолго отлучившись, снова вернулась по звонку. – Вот эти три нам с Его Светлостью понравились больше всего.

– А?.. – открыла было рот служанка.

– Сэм пока побеждает, – виновато развёл руками граф.

– Надеюсь, гонца без обеда не оставят! – хохотнула Долли и удалилась с подносом, когда ей сказали, что от неё пока больше ничего не нужно и она свободна.

Когда граф и графиня вновь остались одни, они одновременно вспомнили:

– Письмо!

Оно одиноко лежало на туалетном столике и совсем не привлекало внимания. Розамунд привычно зачитала его вслух. Ничего необычного: маркиз сообщал о том, что прибудет завтра к обеду, но надолго не задержится, потому что его ждут срочные дела в Лондоне.

– Наверное, действительно что-то срочное, – в задумчивости отметил граф, – обычно он гостил у Майкла… У меня неделями.

– Всё равно мы ничего не узнаем, пока он не приедет. Ты хорошо его знаешь? Я имею в виду ты?

– Мне кажется, что неплохо. Они… Мы действительно проводили много времени вместе, и перед зеркалами тоже. Я знаю кое-какие его тайны, о которых в приличном обществе лучше не упоминать. Он славный малый. Мне кажется, он хорошо влиял на Майкла. Только… – Тут он сдвинул брови. – Незадолго до того, как Майкл… Как я вышел из зазеркалья, они поссорились. Сильно поссорились. Я не знаю причину ссоры – не было рядом зеркала. Только потом Майкл запил, а Альберт в срочном порядке уехал. И всё. А дальше ты знаешь.

– А потом вы виделись?

– Только на свадьбе. Мы не разговаривали.

– Значит, это будет ваша с ним первая встреча после ссоры. Надеюсь, всё пройдёт хорошо.

– Я тоже, – улыбнулся граф. – Альберт мне всегда нравился.

Остаток дня Розамунд и Майкл провели в доме. На ужин миссис Гастингс расстаралась так расстаралась, чтобы хотя бы в обычной готовке ни за что не уступить пастору Сэмюелю Арчеру. Что ж, тут у неё определённо получилось.

За ночь земля впитала лишнюю влагу, а ту, что ещё оставалась на поверхности, вскорости высушило утреннее солнце – день обещал быть жарким. Майкл лежал в кровати полностью раскрытым и держал в объятиях спящую Розамунд, та тоже не нуждалась ни в каких одеялах, потому что ей вполне хватало ночной сорочки и тепла, исходящего от мужа.

Вчера они нарочно не зашторивали окна, чтобы первые лучи свободно проникли в комнату. Майкл проснулся ещё до рассвета и любовался расслабленным лицом жены. После того, как он узнал, что огненные кошмары мучили её со столь юного возраста, он не мог нарадоваться тому, что привнёс в её жизнь спокойствие.

Во сне она пошевелилась, наморщила носик, но не успел граф забеспокоиться, что ей снова приснилось что-то дурное, как она тихонько чихнула и продолжила спать как ни в чём не бывало. Усмехнувшись, Майкл осторожно, чтобы ненароком не разбудить, провёл пальцем по её обнажённому предплечью и постарался больше не шевелиться.

Новый день всё ощутимее вступал в свои права. За окном вдохновенно пели птицы, а по коридорам и снаружи слуги старались не шуметь, чтобы не потревожить сон хозяев. Майкл случайно вчера подслушал, как две горничные разговаривали о том, как хорошо стало в Эррингтон-парке, когда Его Светлость привёз Её Светлость. Да, произошли страшные вещи: смерть смотрителя оранжереи Ирвина, пришлой Мэри Везер, побег секретаря Атткинса… Но всё остальное стало поистине прекрасно. Майклу-Зеркальнику были приятны их слова, и он пообещал, что станет по-настоящему хорошим хозяином, которым, увы, изначальный Майкл не являлся, но и плохим его назвать тоже было довольно сложно. Как и всякий избалованный своими привилегиями аристократ, он воспринимал всё как должное, никогда не снисходил до того, чтобы у кого-нибудь из слуг поинтересоваться, всё ли у них в порядке. Впрочем, возможно, и делал что-нибудь подобное, но уж точно не перед зеркалами.