Оттаскивать его времени не было, вот уже и дверь открывалась. Майлз спрятался, он почти не дышал. Дунуть в лицо обоим усыпляющий порошок – пришлось за него целое состояние отдать, – а затем перерезать горло графине. У графа же должно было отшибить память. Конечно же Майлз уже испытал порошок – он же не дурак!

Занятые друг другом супруги ни на что вокруг не обращали внимания. Идеально! И вдруг раздался крик. Мэри Везер обнаружила мёртвого Ирвина.

Опасаясь за себя, Майлз сумел незаметно покинуть оранжерею. Благо все смотрели на труп, так что, можно сказать, секретарю Его Светлости сказочно повезло. Он избавился от черенка, а затем вместе с остальными вернулся, чтобы делать вид, как сильно он поражён. Увы, но и эта попытка провалилась.

А Мэри Везер… Она догадалась, что это он. Пришла к нему. Грозилась всё Её Светлости рассказать. Глупышка… Они ведь были в одной лодке. Избавиться от неё оказалось совсем легко – всю работу за него сделало её проклятие. Ему только и оставалось, что запереть её в ящике и припрятать на несколько дней. Сначала Майлз её оглушил и несколько часов она провела без еды. А когда пришла в себя, то даже пискнуть не могла – голод забрал все её силы. Будь леди Эррингтон хотя бы в соседней комнате, ничего бы у Майлза не вышло – Мэри могла как пиявка высасывать жизненные соки из своей госпожи.

Но у него всё получилось. Никто не догадался и не догадается.

А третья попытка не заставит себя ждать.

Как и просила миссис Гастингс, доев, Майлз положил грязную тарелку в лохань с водой, погасил свечи, запер кухню на крючок и неторопливо направился к себе.

Пастор Сэмюель Арчер прибыл в Эррингтон-парк утром, выдержав положенное время, чтобы леди и лорд Эррингтон успели позавтракать. Хоть Её Светлости и кусок в горло не лез, она всё же заставила себя доесть кашу и кое-как осилила варёное яйцо. Глядя на жену, и Его Светлость едва притронулся к еде.

Затем они вышли поприветствовать викария, чтобы вместе с ним отправиться в погреб. Пастор Арчер мало чем походил на тех, кого Розамунд встречала раньше, взять хотя бы его более чем почтенный возраст. Священнослужитель и сам, казалось бы стоял одной ногой в могиле, но при этом достаточно бодро передвигался, многие молодые позавидовали бы. Глаза его по-прежнему выражали живое любопытство, не было в них той усталости, что присуща старикам.

– Доброе утро, милорд, миледи.

– Сэм, – тепло поприветствовал его граф, и тот не высказал никакого неудовольствия, когда к нему так обратились. – Спасибо, что согласились прийти.

– Милорд, разве я мог поступить иначе? Миледи, вы очень бледны! Вам дурно?

Розамунд покачала головой и изобразила на лице улыбку.

– Я в порядке, отец Сэмюель. Благодарю вас.

– Что ж, тогда не будем терять времени, ведите меня.

С удивлением Розамунд отметила, что во второй раз спускаться в погреб ей было намного легче. И даже пугающий вид мёртвой Мэри не вызывал у неё такого ужаса и отторжения, как вчера.

– Вот так дела... – протянул викарий. – Никогда такого не видел...

– Доктор Эндрюс то же самое сказал, – подал голос Майкл. Уж неизвестно почему, но доктора он называл только так. – А ещё сказал, что это какая-то чертовщина, что разобраться можете помочь только вы.

– Да?.. – снова протянул пастор Сэмюель. – Ох уж этот... – Он прокашлялся, чтобы нечаянно не выругаться. – Не думаю, что здесь по моей части, что бы вам ни сказал, кхм, доктор, кхм, Эндрюс. Проглядел какую-то болезнь, а теперь на чертовщину сваливает. Ладно, дайте мне немного времени. И если вам несложно, выйдите, пожалуйста. И будьте любезны, не входите, пока я вас не позову или сам не выйду.

– Конечно, Сэм! Пойдём, дорогая.

Граф увёл жену, а викарий взял одну из свечей, оставленных здесь для него, и приступил к осмотру. Он знал, что увидит, и только вздохнул, напомнив себе, что ложь тоже может быть во благо. Незачем обычным людям знать, что существуют такие страшные проклятия. Чем меньше знающих, тем меньше тех, кто попытается встать на неправильный путь.

Как например тот, кто проклял бедную девочку проклятием бесконечного голода.

– Ах, Мэри, Мэри... Кому же ты так дорогу перешла, девочка?

На теле викарий ничего необычного не обнаружил, и вряд ли он что-то пропустил, хоть то и дело оглядывался на закрытую дверь, побаиваясь, что кто-нибудь всё же не сдержит любопытства и войдёт. Как потом объяснить, что старик заглядывает под одежду пусть и мёртвой и похожей на сухофрукт, но всё-таки девушки?

Никакие особые знаки на теле пастор Сэмюель не нашёл, что на какой-то миг заставило его предположить, что, возможно, он не соврал, и мисс Везер и правда умерла от какой-то таинственной болезни. Но потом его посетила догадка, он подошёл к голове горничной и принялся осторожно расплетать её волосы. В скупом свете свечей сложно было что-то разглядеть, но он всё же нашёл, что искал. Среди прядей выделялась, пусть и неявно, одна, чуть более светлая, чем остальные. Её хорошо запрятали, если не знать, то и не определишь, что она не родная и раньше росла на другой голове.

– Да что же ты за чудовище такое? – обратился викарий неизвестно к кому. – Две души решил загубить!

Кто бы ни колдовал, он явно не был новичком. Немалой сноровки требовалось, чтобы прирастить к другому человеку чужие волосы. И всё для того, чтобы такие, как Мэри, потихоньку выпивали жизнь у того, чью прядь на себе носили. Несчастную можно было пожалеть – даже если она не хотела никому вредить, у неё не было выбора. Голод, изъедавший её изнутри, неспособна была утолить никакая еда на всём свете.

И снять проклятие можно было только смертью. Либо того, кто проклял, либо того, на кого наложили проклятие. Во всяком случае, викарий иного способа не знал.

– Отмучилась… – Пастор Сэмюель погладил Мэри по голове. – Ничего, милая, ничего… Он своё всё равно получит.

Пастор Сэмюель коротко улыбнулся одним уголком рта. Наверняка тот мерзавец и представить не мог, что столкнётся с тем, кто знает о колдовстве не понаслышке. Что ж, ему не повезло.

Викарий крепко зажмурился, досчитал до пяти, распахнул глаза и выпучил их, затем прикрыл на несколько секунд и снова открыл: в водянистой старческой радужке проявились кровавро-красные прожилки. Теперь пастор Сэмюель мог не опасаться, что упустит хотя бы один волосок, не принадлежащий Мэри. К сожалению, пальцы служили ему не так хорошо, как зрение, но в конце концов он справился и не устоял перед искушением, когда оставался последний волосок. Вырвал его викарий далеко не сразу, он то тянул его, то отпускал, предвкушая адскую боль, которую сейчас должен был испытывать колдун. И если бы не боялся, что вот-вот кто-нибудь войдёт, чтобы проверить, не хватил ли старого викария удар, Сэмюель Арчер задержался бы в погребе подольше.

– Гори в аду! – хищно осклабился пастор, выдернул волосок и сжёг его в пламени церковной свечи, которую принёс с собой.

Кем бы ни был злодей, здоровье у него отныне будет не то. Совесть Сэмюеля не мучила – он давно с собой договорился.

Довольный собой, разве что насвистывать себе под нос не решился, викарий покинул погреб и нацепил на лицо маску скорби.

– Как я и думал, неизвестная болезнь, – сообщил он взволнованной графской чете. – Похоронить можно сегодня. Я всё подготовлю.

– Благодарю вас, Отец. – Розамунд прикрыла веки, стараясь скрыть подступившие слёзы, но у неё ничего не вышло, и она, всхлипнув, отвернулась от него и уткнулась мужу в плечо, пробормотав: – Прошу простить меня, Отец…

– Ну что вы, миледи, я всё понимаю.

Пастор Сэмюель и Майкл, зацепившись взглядами, уставились друг на друга и замерли. И было с чего! Ведь каждый из них увидел то, чего никак не ожидал: викарий смотрел на графа зрачками, ставшими почти полностью красными, напоминая собою рубины – но то обычный человек вряд ли бы уловил, – а глаза Зеркальника сверкали сапфирами. Ни зрачков, ни белка́ – глазницы графа заполнили настоящие драгоценные камни! Что тоже, к слову, всё тот же обычный человек никогда бы не заметил.