Потому Розамунд и заключила, что небольшая перемена места ей совсем не повредит – возможно, получится разобраться в самой себе.

– Вы поешьте перед дорогой хорошенечко, – наставляла её тем временем Долли. – Вас же не тошнит от тряски?

– Что? Нет, Долли, не тошнит.

– Я на кухне была – миссис Гастингс вам так-о-ой завтрак приготовила! – Служанка мечтательно закатила глаза и облизнулась. – От одних запахов умереть можно.

– Не умирай, пожалуйста, – улыбнулась графиня. – Кто мне тогда все свежие новости рассказывать будет?

– Ваша правда, миледи! – хохотнула она. – Лучше Долли никто не справится!

«Только о Мэри ты ничего не знаешь…», – подумала Розамунд с грустной улыбкой.

Завтрак и правда получился выше всех похвал, Милдред Гастингс расстаралась так расстаралась. Розамунд казалось, что она совсем не голодна, но устоять перед шедеврами «волшебницы Милли», как её назвал граф, не смогла. Кое-что кухарка собрала им с собой, потому как не было известно, когда им по пути попадётся постоялый двор, да и попадётся ли вообще. О сестре Ирвина Уолтерса мало что было известно, жила она в небольшой деревеньке довольно далеко от главных дорог, а потому не было понятно, сколько же хотя бы приблизительно должен был занять весь путь туда и обратно. Если верить тому, что говорил Ирвин, когда отпрашивался, недели должно было хватить с лихвой – у него в отличие от графской четы не было собственной кареты и кучера. Правда, без остановок ехать всё равно не получится, потому что сменить лошадей будет, скорее всего, негде.

Скрепя сердце, словно отдавал свои кровные, секретарь Атткинс передал графу сумму куда больше, чем намеревался изначально, но не настолько крупную, чтобы хвататься за голову. Подобное расточительство он уж как-нибудь переживёт. Кроме того, он надеялся на здравомыслие леди Эррингтон, всё же она происходила из семьи, славящейся своим умением накапливать и сберегать богатства.

В путь отправились ближе к одиннадцати. Возможно, удалось бы и раньше, если бы графу не вздумалось пройтись по оранжерее, чтобы запомнить как можно больше цветов, за которыми так трепетно ухаживал Ирвин – хотел как можно подробнее описать его сестре, какую красоту выращивал её брат. Опять же, если уже не слишком поздно.

С погодой путникам повезло: светило солнце, а на небе лениво проплывали редкие облака. Ничего не предвещало дождя, поэтому, по крайней мере, какое-то время беспокоиться о бездорожье не приходилось. Эррингтоны никогда не скупились на удобства, и карета мягко пружинила – никакой тряски, о которой так волновалась Долли. Можно сказать, что поездка, если погода не испортится и ничего не случится по пути, обещала быть довольно приятной.

Какое-то время Розамунд и Майкл ехали в молчании, но совсем недолго.

– А что это за книга, которую ты вчера читала? – поинтересовался граф. После того как на ней проявились крошечные розы, он забрал её с собой и припрятал, потому как не знал, как объяснить супруге новое украшение на обложке.

– «Волнение и честь».

– Звучит… увлекательно. – Название книги ему ни о чём не сказало.

– Вы её раньше не читали?

– Не довелось пока.

– О, я думаю, вам должно понравиться! – оживилась Розамунд.

– Ты её уже читала раньше?

– Много раз! Я даже не скажу вам, сколько именно. Это история о мальчике-сироте, которого берёт к себе одинокая старушка, в друг друге они находят по-настоящему родственную душу. Можно и посмеяться, и погрустить. Равнодушным вы точно не останетесь, я вас уверяю.

– А почему называется «Волнение и честь»? Из твоего описания, дорогая, я не понял.

– О!.. – лукаво подмигнула ему она. – Вы сами догадаетесь, когда дойдёте до середины.

– Обязательно почитаю, – пообещал ей граф. А про себя добавил: – «Когда научусь читать».

– Вы не пожалеете!

– Не сомневаюсь, моя дорогая. – Он смотрел на неё с такой нежностью, что у неё заалели щёки, но взгляд она не отвела.

По телу Розамунд растеклось приятное тепло, как если бы муж укрыл её пуховым одеялом. Ей вдруг захотелось, чтобы и он почувствовал нечто подобное, но не знала, что для этого может сделать. Обнять его? Но не будет ли это как-то слишком? Вот так – средь бела дня? Нет, пожалуй, с объятиями стоит повременить.

– Дорогая?

– Мм?

– Ты задумалась. Может, хочешь немного пройтись? Я скажу кучеру…

– Нет-нет! – замотала головой она и улыбнулась. – Всё равно скоро обед, тогда и остановимся.

– Жду не дождусь, когда попробую, что такого эдакого положила нам с собой Милли!

– Вы знаете, Майкл, я тоже.

Они проехали мимо деревни, пересекли поле и въехали в небольшую рощицу. Колесо налетело на выступающий над землёй корень, карета подпрыгнула, а вместе с ней и путешественники. Розамунд ойкнула и посмотрела на свою ладонь – на указательном пальце выступила кровь.

– Поцарапалась… – пробормотала графиня.

Без лишних слов граф пересадил её к себе на сидение, вытащил из нагрудного кармана жилетки носовой платок с вышитой розой и приложил его к царапине, а затем убрал его и прикоснулся губами к пальцу, где не осталось ни единой капельки крови. Всё это время Розамунд будто и не дышала, но сердце её при этом бешено колотилось, грозя выпрыгнуть из груди.

Майкл посмотрел в округлившиеся глаза Розамунд, взгляд его затуманился, сапфировые глаза подёрнулись дымкой, а дыхание участилось. Граф медленно придвинулся ближе, давая ей возможность сбежать, но она не шелохнулась и лишь прикрыла веки.

Больше Майкл не мог себя сдерживать. Он притянул к себе Розамунд за талию, одну ладонь там и оставил, а другую переместил жене на затылок и запустил пальцы ей в волосы. Одна из шпилек выпала из причёски и никем не замеченная куда-то упала.

Розамунд обняла мужа в ответ и, когда его тёплые, нежные, но в то же время настойчивые губы накрыли её, совсем потеряла голову от нахлынувших чувств. Майкл целовал её неистово, самозабвенно. Никто в здравом уме сейчас не назвал бы их поцелуи целомудренными. Да и о каком здравом уме может идти речь, когда на передний план вышло сердце?

Поцелуи становились всё глубже, тела прижимались к друг другу всё сильнее, и, казалось, что граф и графиня совсем позабыли, что им необходим воздух. Первым, как ни странно, опомнился Майкл. Кляня самого себя за то, что сейчас собирается сделать, он отодвинулся от Розамунд, прервав тем самым сладостный поцелуй. Лицо графини раскраснелось, глаза блестели, губы припухли, а от былой причёски не осталось и следа – все шпильки выпали и рассыпались по полу кареты и сиденью.

– Дорогая, нам нужно остановиться. – Голос графа звучал ниже обычного, а хрипотца заставляла сердце Розамунд трепетать.

Розамунд сглотнула и кивнула, отведя взгляд, а затем прижала ладони к щекам.

– Простите меня, – пробормотала она.

– Что? – опешил граф. – За что ты просишь прощение?

– Простите, я вела себя слишком… – Она снова сглотнула. – Слишком распутно. Больше такое не пов…

Не успела она договорить, как его руки оказались поверх её, он повернул её лицо, залитое краской стыда, к себе и вновь поцеловал, но на сей раз ему пришлось держать себя в узде.

– Дорогая, не говори глупости, – улыбнулся он, оторвавшись от неё, и потёрся своим носом о её, а затем прижался лбом ко лбу. – Я очень хочу, чтобы повторилось. Много-много раз повторилось! Я хочу намного большего, Роза… Но не здесь и не так. И… – Он чмокнул её в кончик носа. – Только если ты позволишь. Нет, неправильно. Только если ты сама этого захочешь.

Он говорил мягко, нежность звучала в каждом его слове, и Розамунд сдалась. Не ему, она сдалась самой себе. Себе настоящей.

– Хорошо, – она прикрыла веки и улыбнулась. – Хорошо.

Майкл не стал уточнять, что она имела в виду – боялся слишком сильно надавить. Он отнял ладони, тем самым освободив её, но она вдруг схватила его руки и сжала их в своих, а потом, тихонько хмыкнув, сама легонько поцеловала его в губы.