Сперва графине казалось, что она не съест ни кусочка, но голод и усталость сделали своё дело, и вскоре на пару с графом они расправились с горой булочек, от чая тоже не осталось ни капельки.

О Мэри они совсем не говорили, да и сказать было нечего – как объяснить то, что с ней случилось, никто из них не мог. Потом Майкл, как и говорил, дёрнул за шнур, вызывая Долли, и та вскорости явилась, а за её спиной стоял лакей, державший два ведра, наполненных горячей водой.

Когда ванна была готова, Майкл ушёл к себе, чтобы не мешать купанию жены. Сам он тоже наскоро помылся, переоделся и вновь покинул комнату, чтобы ещё раз переговорить с секретарём как с самым надёжным источником информации – все остальные сбивались в рассказах, эмоции переполняли их, а Майлз всегда говорил сухо, кратко и по существу.

Разговор их состоялся в кабинете, но ничего нового не принёс. А приезд доктора Эндрюса и вовсе внёс сумятицу.

Совершенно трезвый – миссис Гастингс по праву могла собой гордиться, – он глазам своим не поверил, когда осматривал труп.

– Быть того не может! – докладывал он потом в кабинете у графа. – Тело высохло, а глаза, как будто она только-только умерла! Не бывает такого! Я даже понять не могу, когда хотя бы приблизительно наступила смерть! Я вам говорю, Ваша Светлость, это чертовщина какая-то! Надо не меня, а пастора звать! – Доктор Эндрюс покосился на графин с бренди, весь покрылся по́том, но смолчал. Ещё одного «свидания» с миссис Гастингс он не выдержит. – Ваша Светлость, честно вам скажу, я ничего не понимаю. На насильственную смерть не похоже. Разве что на смерть от голода, но не могла горничная так высохнуть! Не так быстро! И эти её глаза!.. – Он вновь вперил взгляд в бренди и схватил себя за горло, чтобы скрыть глотание. – Мой вам совет: поскорее зовите пастора и хороните её.

После разговора Майкл отпустил доктора Эндрюса, не забыв к обычной его плате добавить немного сверху. Секретарь неодобрительно поджал губы, но отсчитал столько, сколько было велено.

Когда доктор ушёл, граф уронил голову в ладони и застонал.

– Я не знаю, что делать! Майлз, – он поднял глаза на секретаря, ожидавшего дальнейших распоряжений, – что делать? Может, констебля позвать?

– Если позволите, – мистер Атткинс поправил очки, – я бы посоветовал всё же послать за пастором. Констебль уж точно ничего не сделает, раз доктор сказал, что Мэри Везер никто не убивал.

– Да, пожалуй, ты прав. Так и сделаем.

В приходскую церковь отправили гонца, и тот возвратился с новостью, что пастор прибудет в Эррингтон-парк рано поутру. Так что горничной предстояло провести ночь в погребе. Впрочем, ей определённо было всё равно.

А вечером, когда слуги убирали посуду после ужина, нашлось и пропавшее одновременно с Мэри Везер столовое серебро. Его сунули не в тот ящик, да ещё сверху кто-то из служанок умудрился положить скатерть. Однако, кто именно это сделал, никто так и не признался.

Миссис Гастингс заканчивала последние приготовления на завтра. Помощников она уже отпустила – от них всё равно сегодня мало толку. Экие они впечатлительные! Горничную Её Светлости ещё утром обнаружили, а все слуги до сих пор бледными тенями ходили по дому и, скорее, делали вид, что работают, нежели работали по-настоящему. Да на весь Эррингтон-парк только она и ещё, пожалуй, мистер Атткинс оставались в здравом уме. Тот же мистер Гофорд удивлял своею несобранностью, а ведь, казалось бы, опытный дворецкий, многое на своём веку повидал. А нет, и он туда же!

Вздохнув, миссис Гастингс оглядела кухню. Приходилось щуриться, чтобы всё как следует разглядеть – глаза уже не те, да и руки в последнее время становились всё менее и менее ловкими. Настолько, что она снова задумалась, а не уйти ли ей и вправду на покой. Однако тут же отмахнулась от непрошенных мыслей, понимая, что не на кого ей оставить своё царство.

– Добрый вечер, миссис Гастингс! – услышала она знакомый голос и обернулась.

В дверях стоял секретарь Его Светлости и ожидал дозволения войти. Вот у кого точно не было проблем с манерами, так это у мистера Атткинса.

– Ах, какой же он добрый! – нахмурилась кухарка. – Сами знаете, что творится в доме. Но вы меня не слушайте, проходите-проходите. Я как раз о вас думала.

– Да? – он приподнял бровь и поправил очки. – Польщён.

Секретарь коротко кивнул, вошёл в кухню и уселся на предложенный стул. Миссис Гастингс поставила перед гостем тарелку с остатками хозяйского ужина, нарочно приберегла для милого мальчика Майлза, как называла его иногда про себя. Ничего не могла поделать – по сердцу он ей пришёлся. Учтивый, спокойный, работящий. Вот бы вся молодёжь такая была!

– Благодарю вас, миссис Гастингс, – снова кивнул он ей, но не торопился приступать к еде.

– Вы ешьте-ешьте, не стесняйтесь! – по-матерински улыбнулась ему кухарка. – Я пойду, хорошо? А вы потом тарелку вон в ту лохань положите, завтра помою.

– Вы очень добры, миссис Гастингс. – Он почтительно склонил голову и привстал, когда кухарка скрылась из виду, и наконец начал есть.

Майлз всегда был неравнодушен к вкусной и разнообразной еде, чего в родительском доме никогда не видел. Однако ему повезло: богатая вдова, у которой мама служила поломойкой, заприметила молчаливого и послушного мальчика – его мать взяла в тот день с собой, потому что их выгнали из дома за долги, а отец попросту исчез. Хозяйке Майлз понравился, он ощутимо отличался от других детей: не бегал, не озорничал и, главное, никому не докучал. Своих отпрысков у неё не было, а потому все нерастраченные материнские чувства вылились на него.

Миссис Пибоди, как звали вдову, не только поселила их у себя, выделив небольшой, но довольно уютный флигель в саду, но и занялась обучением способного мальчика. Он быстро выучился письму, к счёту же у него обнаружился настоящий талант. И всё складывалось прекрасно, пока не случились одно несчастье за другим. Сперва умерла мама Майлза, а затем, когда ему только-только стукнуло семнадцать, и его покровительница. Так и осталось нераскрытым, своей ли смертью или же ей помогли.

Наследники миссис Пибоди, разумеется, не стали терпеть в своих новых владениях какого-то приживала. Зачем им лишний рот? Вот Майлза и выставили, отобрав всё, что дала ему миссис Пибоди. Только знания у него никто не мог забрать. Именно они и позволили ему не умереть с голоду и постепенно завоевать репутацию превосходного счетовода. Так к своим двадцати пяти он обзавёлся рядом рекомендательных писем, которые и помогли ему сперва устроиться к Дарвудам, а уже оттуда его и перенаправили в Эррингтон-парк, где он и занял недавно освободившееся место секретаря. Предшественник Майлза наворотил таких дел, что у него волосы дыбом вставали. И если бы не приданое мисс Розамунд Дарвуд, ушёл бы Эррингтон-парк с молотка, да ещё бы и все остальные владения с собой прихватил.

Майлзу здесь нравилось. По-настоящему нравилось. И чтобы защитить себя и своё нынешнее положение, кое-что нужно было совершить. Не сказать, что он долго сопротивлялся или его грызли муки совести. С чего бы это? Из-за того, что он о себе заботится? А кто, если не он?

Первая попытка провалилась – балдахин хоть и упал, но Её Светлость осталась жива. Сразу же предпринимать новые действия было бы ошибкой, поэтому Майлз затаился и ждал, когда подвернётся новый удобный случай.

Нужно было только придумать хороший план. И тот Майлзу и правда удался! Всё шло прекрасно, без сучка без задоринки! И надо же было треклятому Ирвину Уолтерсу вернуться! И зачем? Что он забыл? Те мысли пронеслись в голове Майлза, когда он увидел Ирвина в оранжерее поздно ночью. Если бы тот заговорил, то непременно граф и графиня его бы услышали, и всё сорвалось бы, а те как раз подходили – можно было уловить их голоса. Думать приходилось быстро. Майлз схватил первое, что попалось под руку – этим оказался толстый черенок, к которому наверняка подвязывали цветы, – вырвал его из земли, и что было духу ударил смотрителя по затылку. Раздался неприятный чвякающий звук, и Ирвин растянулся на земле.