– Присаживайтесь-присаживайтесь, пока не остыло! – торопил пастор. – У меня всё по-простому, слуг нет. – Он сам собрался разлить суп из супницы по глубоким тарелкам, но Майкл его остановил.

– Сэм, давай я! – предложил он. – Ты и так столько для нас потрудился. Граф я всё равно не совсем настоящий, так что корона точно не упадёт.

Викарий хотел было возразить, но передумал – как раз в это время руки его мелко задрожали, и он мог бы пролить суп, поэтому не до гордости сейчас было – и с улыбкой поблагодарил его. Обед и вправду вышел отменный, благородных гостей пастор сумел накормить до отвала, а чай с печеньем стали прекрасным завершающим штрихом.

– Благодарю вас, – улыбнулась Розамунд, – всё было очень вкусно!

– Великолепно, превосходно, восхитительно, изумительно, чудесно, невероятно…

– Полноте вам! – остановил хвалебные речи донельзя довольный собой викарий. – Засмущали старика! Поели, теперь и в подвал пора!

Со стороны его предложение наверняка показалось бы, мягко говоря, странным, но граф и графиня охотно поднялись и последовали за хозяином, намеренно двигаясь как можно медленнее, чтобы викарий слишком уж не торопился – было видно, что каждый шаг давался ему с некоторым трудом. За те дни, что они не виделись, пастор Сэмюель будто сразу на десяток лет постарел, настолько он сдал.

– Присаживайтесь миледи, – викарий галантно уступил ей единственный стул.

– Нет-нет, – замотала головой Розамунд, – я постою!

– Ну что вы! Как можно!

Их прервал Майкл, сказав:

– Я сейчас!

И он умчался прочь из подвала, чтобы уже спустя несколько минут вернуться сразу с двумя стульями, позаимствованными из гостиной.

– Я потом всё верну! – пообещал граф. Один стул он поставил для Розамунд и помог ей усесться, а другой занял сам. Пастору ничего не оставалось, как тоже сесть, удержав при этом вздох облегчения. – Ну вот! Теперь можно и поговорить.

– Итак… Зачем я вас сегодня позвал… Не считая обеда, конечно же! Вы не думайте, я не всё время отлёживался, я снова прошёлся по записям своих предшественников и кое-что любопытное обнаружил. Это касается вас, миледи.

Она склонила голову набок, ожидая продолжения, супруг же её не был столь терпелив, а потому спросил:

– И что? Что ты нашёл?

– Ваша Светлость, – Сэмюель нарочно игнорировал графа, находя его озадаченность и озабоченность презабавными, – не могли бы вы немного рассказать о своём детстве?

– О детстве? – Розамунд если и удивилась, то виду не подала. – Что именно вас интересует?

– Всё, чем вы посчитаете важным поделиться.

Графиня призадумалась, решая, с чего же именно начать.

– Мы с родителями жили в большом доме с садом в пригороде Лондона…

Отец нарочно выбрал место, где жизнь не так сильно кипела, как на самых популярных и желанных улицах столицы. Для обожаемой жены он разбил розарий, потому что больше всего мама любила именно эти цветы. Её кожа будто пропиталась их ароматом, и Розамунд всегда становилось хорошо и тепло на душе, стоило ей учуять запах роз. Её саму назвали в их честь. Rosa munda – «чистая, безупречная роза».

Иногда к ним в гости приезжал младший брат отца, Мортимер Дарвуд. Надолго он не задерживался, и мама всякий раз хмурилась, когда он гостил. Делала она так, разумеется, когда думала, что никто не видит. Но маленькая Розамунд всё подмечала, хотя тогда не понимала, почему матери не нравится их родственник. Племяннице же он всегда привозил небольшие подарки, называл «красавицей Розой», но сблизиться не пытался, что её вполне устраивало, потому что у неё и без него забот хватало. Больше всего она любила наблюдать за жучками-паучками, обитавшими в саду и розарии. Дядя Мортимер, нагостившись, уезжал, и жизнь вновь возвращалась на круги своя.

Счастливое, беззаботное время, воспоминания о котором одновременно приносили и радость, и печаль, потому что длилось оно недолго. Розамунд шёл шестой год, когда приключилось несчастье. Когда и как начался пожар, впоследствии никто сказать не мог. Не было ясно, по неосторожности ли, или кто-то устроил поджёг, однако дом сгорел дотла, а вместе с ним и весь мир маленькой Розамунд, потому что её ещё нянька сумела вынести из пожара, а родители так и остались там, не сумев выбраться. Их тела нашли потом, когда пожар всё-таки потушили, хотя и с огромнейшим трудом – лето тогда стояло жаркое и засушливое. Мистер и миссис Дарвуд вероятнее всего задохнулись от дыма, и последние свои мгновения они провели в объятиях друг друга.

С той самой поры Розамунд преследовали кошмары, из которых можно было выбраться либо ценой невероятной боли, словно кожу с тебя заживо сдирают, либо оставаться в них до пробуждения и постоянно трястись от ужаса. И только с появлением в её жизни Майкла-Зеркальника кошмары отступили, но она чувствовала, что они не ушли навсегда, а всего лишь ждали удобной возможности, чтобы вновь наброситься на излюбленную жертву.

– Понятно-понятно… – кивал викарий. Сейчас, когда ему не нужно было двигаться и тратить на то остатки сил, он выглядел бодрее. – Могу сказать, Ваша Светлость, удача определённо на вашей стороне, потому что, я думаю, в том огне и вам суждено было сгинуть. Кошмары, как вы наверняка сами понимаете, совсем не обычные, раз вы всякий раз ощущаете боль. Нет, я слышал, конечно, что кто-то и придумать себе такое может, а потом настолько начинает в это верить, что боль становится настоящей. Но я уверен, что это не ваш случай. Взять хотя бы то, что вы можете видеть истинный цвет глаз вашего мужа, да и мои глаза вы тоже видели. На вас магия, миледи. Проклятие, если точнее.

– Проклятие? – в один голос воскликнули супруги.

– Миледи, нет ли на вас какого-нибудь знака? Шрама, ожога… Чего-нибудь, что напоминало бы огонь?

– Родимое пятно! – снова одновременно выпалили граф и графиня.

– Оно сияло, – добавил Майкл.

– Что и требовалось доказать, – хлопнул в ладоши Сэмюель. – Если это то, что я думаю, если это тот же колдун, что проклял бедняжку Мэри Везер и секретаря Атткинса, то я смогу его хорошенько наказать, – глаза викария засветились кроваво-алым пламенем, – но он наверняка умрёт. В страшных мучениях. Миледи, мне нужно ваше добро, ведь это может быть кто-нибудь близкий вам.

Розамунд смотрела на него твёрдо, Майкл сжимал её ладонь, выражая свою полную поддержку, сомнений не было в том, как поступить.

– Да. Накажите его.

– Или её, – дополнил викарий. – Это может быть и женщина.

– Или её, – кивнула графиня. – Мои родители, Мэри, мистер Атткинс. И кто знает, сколько ещё таких было.

– Что ж, – пастор потёр руки, – будь по-вашему!

«Заодно и я хорошенько повеселюсь напоследок!» – подумал он.

О том, что и как собирается делать, Сэмюель лорду и леди Эррингтон не рассказал, но попросил их не беспокоиться и не переживать, если в течение трёх ближайших дней они от него ничего не услышат. Он намеренно собирался распустить слух, что захворал и проведёт некоторое время в постели, на самом же деле он будет занят таинственным колдуном, которому не посчастливилось повстречать, пусть и не лично, члена Ордена.

А уж на четвёртый день викарий снова ждал графа и графиню в гости. И предупредил, чтобы раньше к его дому они ни под каким предлогом не приближались, потому что то, что Сэмюель будет делать, может затронуть Зеркальника. И кто знает, как на нём это отразится.

– Хорошо, – кивнул Майкл, хоть на душе у него было нелегко. – Сэм, но если тебе что-то понадобится, ты сообщи! Раз мне нельзя, так я кого-нибудь отправлю!

– Уговорили, Ваша Светлость! – хохотнул тот. – А теперь… Не хочу показаться грубым, но не могли бы вы покинуть мой дом? Пора начинать приготовления!

– А с вами всё будет в порядке? – всё ещё сомневаясь, спросила Розамунд, когда они прощались с гостеприимным хозяином.

– Со мной? Миледи, вы лучше о том, кто это всё заварил, волновались! – расхохотался он. – Езжайте лучше поскорее, вон там вдали уже тучи собрались.