— Эй!

— Не ори.

Швыряю ей свою куртку.

— Надень.

Она хватает ее обеими руками. Мех летит в рюкзак. Туда же — жилет официанта. Я быстро натягиваю худи, затыкаю за пояс пистолет. Сам прыгаю в свои болотники. Потом затягиваю на ней ремни вейдерсов. Теперь она — бесформенный кокон из резины и моей старой штормовки.

Каждое движение отработано. Быстро. Жестко. Без сантиментов. Если сейчас дать себе хоть одну лишнюю эмоцию, мы оба останемся здесь в виде красивой баллады о глупой любви.

— Слушай меня, — я беру ее за подбородок, заставляя смотреть в глаза. — Внизу будет темно, мокро и вонять так, что захочется сдохнуть. Не вздумай отпускать мой рюкзак. Иди след в след. Если услышишь шум — замри. Поняла?

Из коридора доносятся первые крики.

Уже близко.

Подхватываю рюкзак, хватаю Настю за запястье.

Она вырывает руку почти рефлекторно.

— Не трогай меня.

Я резко притягиваю ее обратно к себе. Так близко, что в тусклом свете фонаря вижу, как дрожат ее ресницы и как на влажной щеке еще не высохли дорожки от слез.

— Тогда не отставай, — говорю тихо. — Потому что второй раз я сегодня за тобой не пойду.

Это ложь.

Пошел бы.

И мы оба, кажется, это знаем.

Бросаюсь к гермодвери, открываю ее карточкой. Из коридора уже слышен топот. Мужские голоса. Кто-то орет в рацию. Кто-то распахивает соседнюю дверь — похоже, в прачечную. Там бегают, переговариваются, что-то роняют.

Выталкиваю Настю в черную пасть коллектора, сам выскальзываю следом и тут же тяну дверь на себя. Металл тяжело встает на место. Провожу карточкой, запирая замок ровно в тот миг, когда шум с той стороны достигает пика.

Потом выключаю фонарь.

Кромешная темнота ослепляет. Не видно ничего. Чувствуется только сырой воздух, запах плесени, шум воды в отдалении и ее неровное дыхание рядом.

На ощупь нахожу ее руку. Пальцы у нее ледяные. Она дергается, но не отнимает ладонь.

— Идем, — шепчу я и тяну ее за собой вперед.

В неизвестность.

32 Егор. Не оглядывайся

От двери бойлерной мы уходим в такую темноту, в которой человек очень быстро перестает верить собственному телу.

Фонарь я не включаю. Даже на красный. Даже на секунду. Свет в коллекторе — это как мишень на лбу с табличкой “мы здесь”. Поэтому иду по памяти. Рюкзак сравнительно худой и легкий, потому что все самое громоздкое и тяжелое уже на нас. Левой ладонью веду по влажной стене, чтобы не пропустить нужный поворот.

Надо быстрее. Слишком многое уже пошло не по плану. Хотя кому я это рассказываю?! С того момента, как я пожертвовал ферзя Косте в нашей виртуальной шахматной партии, все не по плану.

Настя держится за мой рюкзак, чтобы не потерять направление. Я постоянно прислушиваюсь к натяжению ремней на груди. За спиной гулко отдается ее сосредоточенное сопение. Знаю, ей тяжело. Но пока обходится без жалоб.

Мы слишком шумим. Каждый чирк подошвой, каждый хрип рикошетят по скользким сводам многократно усиленным эхо. Остается надеяться, что шум воды рядом хоть сколько-то заглушит наши движения.

Я каждую секунду одергиваю себя, чтобы не слишком торопиться. Ведь тащу ее с той скоростью, с какой может идти человек, который знает этот маршрут, чувствует под ногами рельеф и не боится разбить череп о стену. А она тут в первый раз. Вокруг у нее сырость, вонища и абсолютный ноль. Без ориентиров, без расстояний, без горизонта. В такой тьме вестибулярка начинает врать, ноги ищут опору там, где ее нет, и даже собственное тело кажется чужим. Но мне остается только полагаться на ее самообладание и удачу.

Напрасно.

Ее шаги все чаще сбиваются.

— Быстрее, — бросаю я через плечо.

Она не отвечает. Только толкает рюкзак вперед, мол, поторапливайся. И через несколько секунд срывается.

Все происходит мгновенно. Видимо, спотыкается о собственную ногу и беззвучно уходит за край парапета. Я чувствую резкий рывок вниз, успеваю только прихватить ее запястье и смягчить срыв. Но удержать не могу — ее пальцы цепляются за меня и выскальзывают с жуткой неизбежностью. Я почти уверен, она смогла приземлиться на ноги, а не упала плашмя. И все равно в канаве хлюпает так громко, что у меня внутри все обрывается. Крысы с мерзким писком бросаются врассыпную.

— Стаси? — едва слышно выдыхаю в черноту.

Кто знает, может, если бы она вскрикнула, нам бы тут же пришел конец.

Поразительно. Откуда у женщины такое самообладание, что она даже не пикнула? Молчит. Настоящий боец. Только дышит где-то рядом, сдавленно и жадно. Воздух заполняется вонью тухлых яиц. Видимо, удар ног о дно ливневки поднял едкий осадок на поверхность.

На ощупь понять, где она, я не могу. К тому же, не видя ничего, тянуть человека из канавы — значит, утопиться обоим. Поэтому я без лишних раздумий спускаюсь к ней сам.

Ледяная вода достает почти до промежности. Хорошо, что на нас болотники. Хоть относительно сухими выйдем, если Настя не зачерпнула при падении литров двадцать-тридцать.

Веду руками в темноте, стараясь не потерять ориентир, упираюсь одним коленом в скользкий борт. Стараюсь избегать хаотичных движений, щупаю воздух перед собой сантиметр за сантиметром и наконец нахожу ее. Она стоит в канаве с растопыренными руками, поднятыми вверх, будто ждет архангела. Ловлю ее за куртку.

Она вздрагивает и судорожно втягивает в себя воздух. Ее талия и спина под курткой твердые, будто там глухой мышечный спазм.

Притягиваю ее ближе, чтобы подсадить обратно. Она тут же хватается за меня, в панике ощупывает грудь, плечи, и в итоге цепляется за мою шею обеими руками.

И именно в этот момент распахивается дверь бойлерной.

Да. Далеко мы уйти не успели.

Свет бьет в коллектор так резко, что даже здесь режет глаза. Настя вздрагивает и впивается взглядом в мои глаза, которые теперь видит. В проем вываливаются четверо. Охрана. Уверенные шаги. Резкие команды. Один фонарь, второй, третий.

Слышу их достаточно четко. Значит, мы смогли пройти меньше ста метров.

Чертовски мало.

Обычные лучи не достают до нас. Пока. Мы ниже уровня пола, вжались в “мертвую зону” прямо под парапетом, где самая густая тень. Свет рикошетит от стен, но вязнет, не достигая нас.

Охранники идут вперед, и один из них уже достает из кобуры пистолет. Каждый шаг приближает нас к ним. И дернуться теперь нельзя. Ни в сторону, ни вниз. Тут даже глубокий вдох может означать эндшпиль.

Вот теперь совсем нельзя ошибиться.

Наверняка, мое лицо светится, что твоя луна. Я очень медленно, как во сне, притягиваю Настю к себе еще ближе и склоняюсь к ней, пользуюсь моментом, когда световые лучи уходят от нас. Обе руки у меня под ее курткой, на талии. Фиксирую, чтобы не допустить резких движений. Ее тело прижимается ко мне так тесно, что я чувствую каждую судорогу дыхания. И, не давая себе времени подумать, наклоняюсь, накрываю ее губы своими и чуть втягиваю их в себя.

Конечно, сейчас не самый подходящий момент для старых долгов и новых безумств.

Но она дышит так резко, будто всхлипывает, и это может нас выдать. Да и мое лицо нельзя подставлять свету.

Черная ткань куртки, которую я отдал ей, поглощает лучи лучше, чем любое укрытие, а два сцепившихся тела внизу канавы меньше похожи на цель. К тому же, мы оба темноволосые. Чистая тактика. Абсолютно холодный расчет.

Только тело, сволочь, в это не верит.

Ее губы ледяные. Напряженные. Солоноватые от слез. Она на секунду каменеет у меня в руках так, а потом ее пальцы вцепляются в меня крепче. То ли чтобы удержаться, то ли потому, что сейчас это единственная доступная ей опора. И ее рот становится соблазнительно податливым, и у меня вспыхивает электрический гул за грудиной. Но я запрещаю себе даже мысль в ту сторону, потому что слышу эхо от шагов охраны.

Мы замираем. Почти не дышим. Я каждую секунду жду выстрела и схожу с ума от того, что не могу развернуться сейчас, чтобы подставить под угрозу свою спину. Сейчас любое движение выдаст нас. То, что нас до сих пор не обнаружили — чистое везение.