Голову будто сжимает тесный железный обруч. Я листаю дальше. И вот он — первый разрыв в логической цепочке. Аккуратный, почти ювелирный. Передача прав оформлена так, как оформляют вещи, которые хотят “отмыть” или узаконить задним числом.

— Здесь проблема, — говорю я, указывая на дату. — Сороковые годы, оккупированная Франция. Но формулировка… так еще не писали. Это лингвистический анахронизм.

Егор наклоняется ко мне. Близко. Слишком близко. Я чувствую жар, исходящий от его тела.

— То есть это можно оспорить в суде? — гудит он прямо над моим ухом.

Его баритон вибрирует в воздухе, вызывая у меня мелкую, неуправляемую дрожь. Я должна смотреть в документы, должна анализировать фальшивые штампы, но всё, о чем я могу думать — это его губы в нескольких сантиметрах от моего виска и запах горького табака и… брусничного дыма.

— Можно попытаться, — мой голос срывается, становится тусклым. — Но это вызовет лавину.

— Ты себя хорошо чувствуешь? — в его голосе проскальзывает настоящая, не поддельная забота.

Он кладет ладонь на спинку моего кресла, почти обнимая меня этим жестом.

— Жарко, — вру я, чувствуя, как щеки пылают. — Душно. И очень хочется пить.

Я хаотично дергаю пуговицы у ворота, пытаясь глотнуть воздуха. Егор срывается с места и возвращается со стаканом воды. Ставит его на стол, а потом… его руки ложатся мне на плечи. Он осторожно помогает мне выпутаться из рукавов пальто, которое я так и не сняла. Беру стакан, делаю глоток ледяной воды. Меня тут же пробирает озноб.

— Всё в порядке? — он заглядывает мне в лицо, и я вижу в его глазах отражение лампы.

— Если копать глубже, — я стараюсь вернуть себе деловой тон, хотя руки дрожат, — всплывет криминал такого уровня, что камня на камне не останется. На продаже краденых из фонда драгоценностей поднимались целые кланы.

Он смотрит на меня как-то странно, будто мысленно просчитывает что-то очень крупное и одновременно хочет просчитать меня.

— Возможно.

Это произнесено так просто, что становится страшно. Он не боится.

Я перелистываю следующую папку — фотографии. Сапфир. Крупный, тяжелый. Камень, который невозможно спутать. И вдруг меня пронзает догадка: этот архив… он до боли напоминает систему классификации Сергея. Я ведь так и не открыла его коробки после похорон. Побоялась, что боль захлестнет. Сдала всё в общий архив института, не глядя. Может, это документы оттуда?

Теперь я чувствую, как внутри поднимается не страх, а холодная ярость исследователя. Следом — чертеж. Места распила.

— Вот он, — мой палец дрожит, скользя по линиям. — Из одного уникального камня сделали три части. Специально. Чтобы уничтожить идентичность. Дата не указана, но если я опротестую собственное заключение… — я сжимаю висок, голова начинает раскалываться. — Без этих двух недостающих кусков, — я указываю на чертеж, — прямое доказательство почти невозможно. Но есть косвенные признаки: почерк огранщика, микротрещины. Этого может хватить, если идти до конца.

Я закрываю папку. Это точка невозврата. Момент, когда прошлое перестало быть просто воспоминанием. Мне хочется сорваться, закричать, потребовать у него ответа: откуда у него эти бумаги? Как он связан с Сергеем? Но гордость и профессиональный азарт заставляют меня держать лицо.

— Моего мужа убили из-за “Синего Монаха”, — говорю я глухо, глядя в стену. — Следствие результатов не дало. Они только развели руками. Я не смогу быть “удобным” экспертом, Егор. Если я вхожу в это дело, то только на своих условиях. Никакой цензуры. Никаких правок.

— Я не ищу удобных, Стаси, — спокойно отвечает он, и от этого сокращения моего имени внутри снова всё переворачивается. — Иначе ты бы здесь не сидела. Мне нужно безупречное заключение. Такое, которое не пробьет ни один международный суд. Я готов предоставить тебе любые ресурсы. И любую защиту.

Я встаю. Пальто остается лежать на кресле, как сброшенная кожа.

— Я остаюсь, — говорю я, глядя ему прямо в глаза. — Но не потому, что ты защитил меня от Марка на фуршете. И не из-за денег.

Егор смотрит на меня так, будто читает мою душу через увеличительное стекло.

— Ты очень смелая женщина. Но твои условия… они больше не имеют значения.

— Я не торгую своей этикой! — я вспыхиваю, готовая развернуться и уйти в ночь.

— Я знаю, — Егор усмехается, и в этой усмешке впервые появляется тень настоящей печали. — Ты не торгуешь этикой. Ты торгуешься с правдой.

— Что?

— Пытаешься назначить ей условия. Сроки. Границы. Регламент.

Он делает шаг ко мне, и пространство между нами начинает гудеть электричеством.

— Но правда, Стаси, — дрянная штука. Ее нельзя впустить наполовину.

7 Егор. Все осложняется

В кабинете слишком много документов и слишком мало воздуха для двоих людей, которые патологически не умеют доверять.

Я так и не смог оставить ее одну — это выше моих сил. Ушел за водой, постоял в коридоре, пытаясь унять бешеный ритм сердца, и вернулся. Встал на пороге, оперся плечом о косяк, наблюдаю. Она смотрит в разложенные на столе бумаги, как в затуманенное зеркало, в котором пытается разглядеть собственную судьбу.

Замечаю ее оцепенение не сразу. Сначала показалось, что она просто перечитывает сложную формулировку. У нее есть эта профессиональная привычка: раз за разом возвращаться к строкам, которые не до конца ложатся в логическую канву. Но проходит минута, другая, а ее взгляд не двигается. Бумаги лежат перед ней, подрагивающие пальцы изредка касаются края листа, словно она проверяет — реальна ли эта фальшь, которую я ей подложил.

— О чем ты думаешь? — не выдерживаю я.

Тишина между нами становится слишком плотной, почти осязаемой.

Она будто ожидала моего вопроса. Медленно поднимает глаза и внимательно вглядывается в мои.

Мне нравятся женщины, которые не робеют и смотрят прямо, но сейчас я с трудом сдерживаюсь, чтобы не попятиться под этим взглядом. В ее глазах — вековая усталость и острый, как скальпель, ум.

— Почему ты мне помогаешь, Егор?

Прямой удар в челюсть. Я отвожу взгляд, будто ищу в темном окне подсказку. Ее там, разумеется, нет — только отражение нас двоих в круге лампы. Я слишком долго молчу для такого простого, казалось бы, вопроса.

— Потому что это правильно, — звучит это даже в моих ушах без особой уверенности.

Как заученная фраза из плохого кино.

Она чуть приподнимает бровь, и этот жест — такой знакомый — прошивает меня насквозь.

— Это не ответ. И мы оба это знаем.

Конечно, не ответ. Это ширма, которую я в спешке возвожу между нами. Я пожимаю плечами — жест, за которым я годами прятал неуверенность перед врагами и партнерами.

— Хорошо. Потому что мне выгодно, чтобы ты была на моей стороне, — я пробую другую линию, более циничную, более подходящую под мой нынешний образ. — Ты лучший специалист в стране. А я не привык терять контроль.

Она понимающе улыбается.

— Ты слишком умен, чтобы врать так бездарно. Попробуй еще раз.

Снова в точку. Бьет без промаха. Делаю шаг к окну, пытаюсь сменить угол зрения, как делал сотни раз на переговорах. Но здесь не зал заседаний. Здесь моя жизнь, которая внезапно пошла под откос.

— Тогда скажи, какой ответ тебя устроит? — я пытаюсь маневрировать, надеясь сбить ее фокус.

— Честный, — она сцепляет пальцы в замок.

Вот в этом и есть главная проблема. Честный ответ нельзя просто произнести вслух, потому что он не складывается в короткое предложение. Потому что он начинается почти двадцать лет назад — с запаха фиалок под ее волосами, с чемодана у двери и с моего нелепого, разрывающегося от горя подросткового сердца. Потому что он проходит через долгие годы, в которых я каленым железом выжигал ее из памяти, из снов, из самой своей сути.

Как объяснить ей, что я пришел не спасать, а вскрывать? Что каждый документ на этом столе приближает ее к правде, после которой она, возможно, больше никогда не посмотрит на меня так.