— Усилить ночной режим. Внутренний контур — полная блокировка, без моих распоряжений никаких перемещений. Если кто-то еще захочет “поздороваться”, я хочу знать об этом раньше, чем он решит, что его не заметили.

— Принято, Егор Борисович.

Я отключаюсь и стою несколько секунд неподвижно, глядя на индикаторы на стене. Кто-то пытается запугать Анастасию и одновременно предупредить меня. Дать понять, что мой дом — не крепость. Но ради чего? Чтобы я отдал камень? Или чтобы она замолчала навсегда?

Достаю из кармана брюк старую, потертую зажигалку. Щелкаю крышкой — раз, другой. Дешевая сталь, облезлый бок, покрытый мелкими царапинами. Медленно провожу подушечкой большого пальца по корявой, выгравированной вручную надписи на боку: “Дыши”.

Она меня забыла. А я до сих пор таскаю этот кусок металла с собой.

Перед глазами стоит её взгляд, расширенные зрачки, туго натянутая на вдохе ткань полотенца. Я видел, как она смотрела сквозь мою намокшую, прилипшую к телу рубашку. Она ведь тоже чувствовала этот разряд. Она наверняка понимала, что я на грани.

Нет. Она права. Не сейчас, когда над ней висит угроза, а я подсовываю ей ложь, проверяя, выдержит ли. Не так. Но от этого не легче.

Ночь обещает быть бесконечной. Закрываю глаза.

Вдох. Выдох.

Надо раскидать эту головоломку, иначе я сойду с ума.

В кабинете до сих пор держится слабый след её духов. Лишний фактор, который мешает думать.

Беру чистый лист бумаги и начинаю чертить варианты. Нас четверо. Анастасию я вычеркиваю сразу. По этой линии бьют через нее, не она бьет. Фото с дрона по-настоящему напугало ее, иначе я бы почувствовал фальшь.

Остаются двое.

Если это психологическое давление через службу безопасности дома — выигрывает Машков. Страховая премия растет, бонус в его карман. Но он же не дурак. От токсичных активов избавляются, и это — упущенная выгода для маклера.

Если это попытка показать мне, что я “не тяну” периметр, что мой дом проницаем — значит, Эйсман демонстрирует зубы и снова заявляет права на женщину.

Третья версия мелькает на периферии сознания и тут же уходит. Настоящие хищники не предупреждают. Они забирают своё молча. Для них — слишком рано.

Кто-то решил поиграть в большую игру и нанял дорогих специалистов. Меньшим они бы меня просто оскорбили.

Достаю телефон с зашифрованным каналом связи и набираю номер, записанный под двумя восьмерками. Он отвечает на третьем гудке — всегда вовремя, всегда спокойно.

— Слушаю тебя, Егор.

— У меня внешнее наблюдение, — я не вдаюсь в подробности, он и так поймет масштаб. — Профи. Использовали дрон с подавлением шума и удаленный доступ к камерам. У них есть фото из моего кабинета. Личное.

Слышу, как на том конце линии со щелчком открывается старая бензиновая Zippo. Единственный звук, который мой куратор позволяет себе в моменты высшего напряжения. Глубокий вдох... Я почти физически чувствую этот стерильный, специфический запах его “Семерки”. Он всегда курит, когда понимает, что ситуация выходит из-под контроля.

— Значит, ставки выросли быстрее, чем мы ожидали, — выдыхает он дым. — Кто знал про сапфир, кроме протокола?

— Ты, я, маклер Машков. И Эйсман, её коллега.

Куратор длит молчание еще на одну затяжку.

— Ищи в окружении женщины, Егор. Она — самое удобное звено в этой цепи. Через неё проще всего бить по тебе. Твой интерес к ней слишком очевиден для тех, кто умеет наблюдать. Послушай моего совета: не оставляй её одну. Она нужна живой и вменяемой. Те, кто прислал фото, не будут ждать официального отчета. Им нужно, чтобы она либо замолчала, либо заговорила под их диктовку.

— Понял. Что по прикрытию?

— Только неофициальное. Я пришлю пару человек для внешнего наблюдения, если станет совсем жарко. Но внутри дома ты сам за себя.

Он отключается первым.

“Не оставляй её одну”. Как будто мне нужно было официальное указание.

Убираю телефон и еще раз всматриваюсь в схему. Что ж, поле обозначено. Фигуры на доске. Если кто-то ждет моего неверного шага, значит, он плохо меня знает.

Иллюзия спокойствия в доме так сильна, что мне на миг хочется просто лечь и расслабиться. Но я знаю: это ловушка.

Возвращаюсь к ванной комнате. Поверхность капсулы уже сухая, свет ровный, будто полчаса назад здесь не было никакой паники. Но я до сих пор чувствую, как она вцепилась в меня и как ее дрожь утихла, только когда я заговорил.

Самое опасное — это не дрон. Самое опасное то, что случилось со мной после того, как я взял её на руки. Я потерял бдительность. Забыл про дистанцию. Прикасался к ней дольше, чем того требовала ситуация. И в какой-то момент поймал себя на том, что считаю не секунды, а ее вдохи.

Я возвращаюсь в кабинет, еще раз проверяю логи. Маршруты, звонки, пересечения. Ничего нового. Глухо. И это настораживает сильнее, чем открытая угроза.

Игра только началась. После дрона оставлять ее одну в комнате с окном — идиотизм. Даже при закрытых ставнях. Даже в моем доме. Особенно в моем доме.

Я мог бы поставить человека у двери. Но после сегодняшнего она проснется, увидит охранника и решит, что снова оказалась под надзором.

Поэтому иду сам. Открываю дверь, прислушиваюсь.

В комнате царит густой полумрак. Она лежит на боку, завернутая в махровый халат, подтянув колени к груди. Поза эмбриона. Она защищается даже во сне.

Снимаю рубашку, остаюсь в одной футболке. Ложусь на самый край кровати, осторожно, чтобы не качнуть матрас. Оставляю между нами честных тридцать сантиметров “нейтральной полосы” и все мои красивые принципы. Не брать. Не удерживать. Не делать ее своей.

Кладу телефон на тумбочку экраном вниз, так, чтобы рука накрыла его в доли секунды.

Несколько минут просто слушаю её дыхание.

Потом она едва заметно подается назад. Сама. Настолько слабо, что я не имею права считать это приглашением. И всё равно считаю. Ее спина касается моей груди, и во мне что-то сдается без боя.

Утром она, скорее всего, уничтожит меня за это. И будет права. Но сейчас ее дыхание наконец становится ровным. А значит, я хотя бы не зря нарушил собственное правило.

— Прости меня, — шепчу я ей в затылок, почти касаясь губами волос.

Я знаю, что она не слышит.

На тумбочке беззвучно, мертвенно-белым светом вспыхивает экран моего телефона. Новое сообщение.

Я вижу его.

И не двигаюсь.

10 Анастасия. Катастрофа

Пробуждение ощущается медленным и вязким, словно я все еще барахтаюсь в плотной соленой воде. Первое, что чувствую, — это не солнечный свет, а чужое тепло. Оно исходит со спины, окутывая меня тяжелым, уверенным коконом.

Замираю, боюсь даже вздохнуть. Память возвращается вспышками: темнота, удушающая паника, ледяной ужас и сильные руки Егора, выхватившие меня из… смерти? А потом… он нес меня в спальню. Я помню шероховатость его рубашки под щекой и свое отчаянное “нет”, которое сорвалось с губ, когда он укладывал меня на подушки.

Осторожно поворачиваю голову. Так и есть. Егор лежит совсем рядом. Даже во сне его лицо не кажется расслабленным: меж бровей пролегла глубокая складка, а челюсти плотно сжаты, словно он продолжает невидимый внутренний бой. Лежит прямо поверх покрывала, и в его руке, закинутой за голову, между пальцами — прядь моих волос.

Тихонько отстраняюсь, локон беспрепятственно выскальзывает. Егор, кажется, не слышит движения рядом, и у меня есть момент рассмотреть его совсем близко. Высокий лоб, упрямые густые брови, педантично контурированная трехдневная небритость. Склоняю голову на бок и пытаюсь себе представить, как нужно ухаживать за почти бородой и прической, чтобы они даже во сне выглядели идеально.

За последние два дня я так привыкла к этому суровому мужчине, что мне кажется, мы знакомы всю жизнь.

Мой телефон коротко тренькает где-то рядом. Звук в утренней тишине кажется слишком громким.

Приподнимаюсь, стараясь не разбудить Егора, и выхватываю аппарат из сумочки. Еще одно новое сообщение с неизвестного номера. Пальцы мелко дрожат, снять блокировку получается только с третьего раза.