Слишком правильно сказано. Слишком вовремя. И бесконечно мягко. Так со мной говорил анестезиолог перед тем, как вырубить.

В прихожей щелкает замок. Я вздрагиваю и шарахаюсь в сторону. Марк замирает.

— Ты кого-то ждешь? — у меня внутри все снова напрягается и обрывается.

Он медлит.

В коридоре слышатся шаги. Чужие. Мужские. А Марк смотрит не на дверь.

На меня.

20 Анастасия. Дракон

Пальцы сжимаются в складках пледа с такой силой, что ткань тихонько трещит. Сердце, которое только-только начало успокаиваться, снова колотится в горле, как воробей в силках.

Марк даже не думает встать и пойти в прихожую, узнать, кто пришел. Сидит и изучает меня, будто выжидает момент, когда придется вскочить и не дать мне сбежать.

Неужели все?! У меня мгновенно холодеют руки и ноги, лед сковывает внутренности. В мыслях проносятся картинки последних дней. И чаще всего перед внутренним взглядом появляются чувственные губы Егора. Его глубокий тревожный взгляд. И снова губы. Ненавижу. “Ненавидь!” — отзывается память. — “Только не смей закрывать глаза!”

Странно, что в момент, когда я прощаюсь с жизнью, больше всего боли доставляет мысль о том, что мне было мало. Мало его.

В прихожей раздается сухой кашель. Ручка двери поворачивается, и я перестаю дышать и опускаю ресницы. Предпочитаю смотреть в себя. Не хочу видеть свой последний момент.

— Добро пожаловать, дядя, — произносит Марк с таким почтением, которого я от него никогда не слышала.

Вскидываю голову. Марк поднимается со своего места и складывает ладони одну в другую, будто заявляет “готов служить”. Досадно, что я только теперь увидела его таким. Слишком поздно.

В комнату входит величественный старик, и я с некоторым усилием признаю в нем Петра Саввича.

Строгий, по фигуре скроенный костюм, тонкая трость из макассара — дерева с глубоким полосатым рисунком, который выглядит как застывший шоколад с золотом. Он будто стал выше ростом. Откуда-то появилась военная выправка. Подбородок высоко вздернут, а вечно всклокоченные седые букли идеально зачесаны назад и, кажется, схвачены в хвост.

Он переступает порог с четким стуком каблука, как у опытного танцора. А я таращусь на носки его туфель, отполированных до такой степени, что в них отражаются резные ножки антикварного комода, стоящего рядом.

На секунду мне кажется, что это галлюцинация. Ведь он всегда шаркает и создает раздражающую звуковую кулису.

Он упирается своими водянистыми глазами в меня, и это, наверное, единственное, что не изменилось со вчерашнего дня.

— Анастасия Петровна, — произносит он сухо. — Вы доставляете слишком много хлопот.

Я выпрямляюсь.

— Простите?

— Вчера из архивного бокса исчезли документы. Вы можете объяснить это?

Марк резко подается вперед и перекидывает изумленный взгляд с меня на старика. Видимо он не в курсе.

— Вы не оставили мне выбора, Петр Саввич, — отвечаю спокойно. — Пара лишних секунд — и мне не пришлось бы брать бумаги с собой. А так вы мне даже не дали собраться. Неужели в этом была нужда?

— Вы же слышали шум в коридоре, — он упрямо склоняет голову и смотрит на меня исподлобья. — Нас могли рассекретить.

— Бросьте, Петр Саввич, — не знаю, откуда у меня берется столько наглости и хладнокровия. — Намного загадочнее выглядит моя экстренная “эвакуация”. Не находите? Вы же не ожидаете, что я поверю в то, что вы испугались. Вы, хозяин архивного подземелья, — зачем-то позволяю себе скептическую улыбку.

Раз уж он показался мне без привычной маски, значит игра пошла ва-банк. И мне ничего другого не остается. Только блеф.

Он прищуривается и пару секунд изучает меня, опершись обеими руками на свою трость.

— Где документы?

Выдерживаю паузу. Тут главное — не сболтнуть лишнего. Хотя о чем я. Он в курсе всех моих открытий последних дней.

— Не у меня.

Это правда. И это неожиданно приятно.

Его взгляд становится острее.

— У него?

Он не называет имени, но все мы понимаем, о ком речь.

Молчу. Если честно, я даже не помню, где они. Кажется, остались в машине у Егора.

— Марк, — произносит старик, не отрывая взгляда от меня, — оставь нас.

Марк тут же коротко кланяется, выходит из гостиной и тихо закрывает за собой дверь.

Кажется, я попала в зазеркалье, куда доступ только у избранных.

Пётр Саввич делает пару шагов по персидскому ковру и опускается в кресло напротив. Его ладонь скользит по трости ниже и обнажает круглый набалдашник из уникального раухтопаза. Минимум четыреста карат. Это не камень, а вызов здравому смыслу, который старик просто вдавливает в ладонь при ходьбе. Ему место в музейной витрине, а не на трости.

— Вы понимаете, что сделали? — спрашивает он и прокручивает трость, отчего свет гуляет внутри наконечника, меняя цветовые пятна от золотого до цвета горького шоколада.

— Нашла правду? — пожимаю плечами. — Или ту ее версию, которую мне позволили обнаружить?

Кажется, он специально вертит набалдашник, отвлекает меня и не дает сосредоточиться. Заставляю себя перевести взгляд выше. Его губы едва заметно поджимаются.

— Марк сообщил мне, что камень подвергался переогранке, но вы уверены, что это “Синий Монарх”. Он сильно пострадал, как я понял?

Видно, что старик сильно встревожен и не знает подробностей.

— Теперь я уже не уверена ни в чем. Особенно после вчерашнего.

И это настолько правда, что сказанное звучит предельно искренне.

— Этот бастард обязан вернуть камень домой, — вдруг взрывается он, и я снова напрягаюсь.

Его пальцы судорожно сжимают подлокотник, глаза горят. Он будто дракон, который считает сокровища своей плотью.

— Собственно, я собиралась подать заявку на реституцию, Петр Саввич. Но что, если этот сапфир, и в самом деле принадлежит Волгину по праву наследования? Вы же, наверняка, слышали эту историю.

Петр Саввич фыркает и отмахивается от сказанного, как от зловонного облака.

— Тот факт, что Великий князь Константин — возможно! — он тыкает сухим и крючковатым пальцем в потолок, — обрюхатил танцовщицу… Так это ничего не значит. Обычное дело. Кто за балетными только не волочился! Тогда это считалось признаком доброго здравия. Иначе на ком, помилуйте, прикажете мальчикам из Семьи набираться опыта?! Не на немецких же принцессах, с которыми им потом всю жизнь скучать в спальнях!

— И все же…

— Это недоказуемо! — старик звонко хлопает ладонью по лаковому подлокотнику. — Не осталось ни одной метрики. Мальчик просто из интеллигентной академической семьи. Ничего более.

Звучит с такой определенностью, что становится очень не по себе. И я хочу вытянуть из него все, что можно.

— А как получилось, что Сергей усыновил его, Петр Саввич? Вы же наверняка все знаете…

Он закатывает глаза и потирает сухие ладони с шелестом, напоминающим шорох змеиной кожи.

— Несчастный случай, — наконец отрывисто бросает он. — Официально известно, что родители погибли в автомобильной катастрофе, ребенка определили в детдом. А Сергей перехитрил сам себя. Хотя, нельзя отрицать, он был опытным игроком. Ставил только на редчайшие самородки, — он усмехается, упираясь в меня многозначительным взглядом.

Прикусываю губу изнутри и понимаю, что не могу скрыть той боли, которой отзываются во мне его слова. Возможно, я слишком устала, но мой панцирь дает трещину, и я судорожно втягиваю в себя воздух, чтобы удержать подкатывающие слезы.

Нет. Не сейчас. Я позволю себе быть слабой, когда все закончится. Если закончится.

— Скажите, — осторожно спрашиваю я, — а у Сергея был доверенный ювелир? Кто работает в условиях типа государственной тайны? Не думаю, что переогранку делали за рубежом. У мастера русская школа. Скорее всего, он в городе.

Он снова превращается в настороженного хищника.

— Вы хотите спросить, кто способен работать в абсолютной тишине? — наконец произносит он.