— Настю, — повторяет он так, будто пробует слово на вкус и ему не нравится. — Ты слышишь себя вообще? Тут одна операция уже встала колом, минимум одна еще под ножом, у людей хвосты горят по всем направлениям, а ты мне про Настю.

Я молчу.

Он начинает злиться сильнее именно от этого.

— Думаешь, я не вижу, что у тебя в башке? — голос у него становится ниже, опаснее. — Я думал, у меня офицер. А у меня, оказывается, самец в гоне. Ты не женщину спасаешь, Егор. Ты голову потерял.

Слова попадают точно. Но я не дергаюсь.

— Возможно, — говорю после короткой паузы. — Только это ничего не меняет.

Он чуть откидывается назад, прищуривается.

— Нет? Тогда я тебе скажу, что меняет. С четырех утра про коридор можешь забыть.

Секунда тишины.

— Почему?

— Потому что она уже везде. По камерам, по внутренним базам, по отметкам, по ориентировкам. Ее вели плотно. И если до этого она была просто неудобным свидетелем, то теперь все. С четырех утра она цель. Засветится хоть на один объектив — примут сразу.

Холод проходит по спине. Значит, камень не станет её выкупным билетом. Значит, я притащил её не в укрытие, а в капкан, у которого вот-вот сработает пружина.

— Кто отдал приказ на ликвидацию? — спрашиваю я, и мой голос кажется мне чужим, вымороженным. — Не ориентацию “взять”, батя. Ты сказал “цель”. Кто подписал?

— Какая тебе разница?! — взрывается он. — Ты работал на то, чтобы выманить спящих. Она среагировала немедленно и понесла сапфир бритам в руки. Даже спецам работать не пришлось! И вместо того, чтобы свернуть ей шею, ты прешься с ней сюда, но не затем, чтобы сдать. Ты просишь для нее коридор?!

Его ноздри раздаются, на лице и на шее опасно вздуваются жилы, он багровеет.

— Она не “несун”, батя. Поступила глупо, согласен. Но это как раз из страха, что камень уйдет на их сторону.

Батя недоверчиво щурится на меня, как на полоумного.

— Ты за идиота меня держишь?

— Она слышала, как Саввич требовал камень у Эйсмана к четырнадцатому, и решила, что никому в голову не придет, что у нее на шее “Синий Монах”. Он же не соответствует прежним параметрам. Эйсман был на приеме, я видел лично. Как раз в тот момент, когда он сливал инфу типу из МИ6.

Коробок со спичками несколько раз стукается о столешницу, каждый раз разными боками.

— Эйсман работает на нас. Если бы я не знал тебя с детства, решил бы, что ты пытаешься залить мне баки, — коробок замирает в его руке, впечатанный в столешницу. — Но я тебя знаю. И поэтому мне тошно вдвойне.

Он подается вперед, сокращая дистанцию до минимума. Теперь я вижу каждую пору на его лице, каждую красную нитку лопнувшего сосуда в глазу.

— Слушай меня внимательно, “адвокат”. Твоя девка — отработанный материал. Слышала она там что-то или нет — плевать. Сверху пришла команда “зачистить”. А ты сейчас пытаешься остановить каток зубочисткой.

Я не отвожу взгляда, хотя внутри всё звенит от напряжения.

— Я прошу два часа. Считай, камень у тебя, Батя. Сдай его, получи еще одну дырку на китель, скажи, что Настя погибла при задержании. Тебе поверят. Мне нужно только вывезти ее за черту.

Батя криво, по-волчьи скалится.

— За черту? Ты ее уже вывез. За черту невозврата. И себя вместе с ней. Она тебе мозги выкурила?! — снова рявкает он. — Будто ты не знаешь, как наши работают. Куда ты ее спрячешь?!

Я пережидаю вспышку. Потом говорю тише:

— Я возьму всё на себя.

Он смотрит на меня почти с жалостью. И это хуже любой ярости.

— На себя он возьмет… Поздно героизм изображать. Ты не чемодан с уликами. Тебя на полку не поставишь и делом не закроешь. Ты уже в дерьме по уши, — он наклоняется ближе. — И слушай внимательно. Она больше не гражданская. И ты тоже. Для системы вы оба уже не люди. Вы расходник. Понимаешь? Вопрос только в том, кто до вас дотянется первым.

В груди медленно и тяжело проворачивается что-то, похожее на надежду. Конечно, я понимаю. И именно поэтому сижу сейчас перед ним, а не тащу ее через лес в болота.

— Тем более мне нужно окно, — говорю. — И машина на несколько часов.

— Ты сейчас не окно просишь, — батя устало трет переносицу. — Ты просишь мне выбрать между системой и тобой.

— Нет. Я докладываю обстановку.

Он усмехается. На этот раз совсем коротко.

— Докладывает он…

Я продолжаю, не меняя тона:

— Они уже дернулись. Значит, будут действовать по схеме. А схема читается. А мне нужно три часа форы и машина. Старая, неприметная, с перебитыми номерами. Из тех, что ты держишь для особых случаев.

Батя смотрит на меня как на смертника, который в петле просит еще и добавки.

— Три часа? Ты в своем уме? Через час здесь будет роиться наружка. Через полтора — спецназ начнет прочесывать квадраты. Оставляешь бабу со мной? — он кивает в сторону сарая. — Она хоть в курсе?

— Спит. Не хотел будить.

— А если проснется и психанет? Ты хоть записку ей напиши что ли.

Соглашаюсь. И пока Батя выходит за листком и ручкой, закуриваю. Потом быстро черкаю Насте пару слов.

— Я запер ее, — добавляю я, протягивая ему сложенную пополам страницу, — чтоб не натворила еще чего. Надеюсь, что вернусь раньше, чем она проснется.

— Рисковый ты парень, Егор. А если я решу сдать ее?

— Не решишь. Потому что знаешь, что Верещагин не готов упустить “Монаха” дважды за одну ночь.

Батя молчит долго. Потом тяжело поднимается.

— Машина за домом, под брезентом. Ключи в замке. У тебя сто восемьдесят минут, Егор. На сто восемьдесят первой я умываю руки. И учти: если она хотя бы пискнет, пока тебя нет, я свяжу ее и оставлю на крыльце для группы захвата.

Я принимаю это молча. Как сводку погоды.

Он это тоже отмечает. Взгляд у него чуть меняется.

— Но, — продолжает он после паузы, — одну вещь скажу. Ушли вы чисто. Весь квартал на уши подняли, прочесали все коллекторы, перерыли все на поверхности. Даже водолазов вызвали. Обслуживание легло на двенадцать часов. Облава шла по полной. А следа нет. Чисто сработано.

Из его уст — почти награда, но я не расслабляюсь.

— Ты меня учил.

— Я тебя учил не путать работу с бабой, — сразу возвращает он на место. — А это ты уже сам дофантазировал.

Справедливо.

Мы снова молчим. Ночь становится светлее на полтона. Время уходит.

— Пошел, — говорю я.

Это не вопрос, а констатация.

Батя кивает. На секунду мне кажется, что разговор окончен. Но батя задерживается в дверях, вполоборота ко мне.

— Егор.

— Да.

— Докажи мне по Молочаеву, — говорит он, не оборачиваясь. — Вернись. И лично разгреби весь этот бардак. Тогда, может, я еще подумаю, стоит ли тебя списывать.

Дверь за ним закрывается с коротким сухим щелчком. На веранде становится оглушающе тихо.

Три часа.

На самом деле — меньше. Время теперь не течет, оно осыпается, как песок в разбитых часах.

Я спускаюсь с крыльца. Снова трава под подошвой, снова холодный воздух в легких. И вдруг накрывает — до смешного ясно, до тошноты в горле. Все мои прежние жизни, должности, звания, допуски... вся эта тяжелая, годами выстраиваемая конструкция контроля — сейчас она весит меньше, чем одна женщина, которая спит там, на прелом сене, уткнувшись носом в мою куртку.

Это катастрофа. Худшее, что может случиться с оперативником — обрести точку уязвимости такого калибра. Батя прав: это больше не работа. Я больше не функция.

Но теперь я хотя бы знаю, где у меня сердце. И именно туда будут целиться.

39 Анастасия. В ловушке

Сквозь дрему я чувствую его раньше, чем просыпаюсь.

На его присутствие отзывается каждый нерв — на тень в дверном проеме, на тяжелый, узнаваемый взгляд, от которого даже во сне хочется то ли спрятаться, то ли, наоборот, подставить самое уязвимое.

С его приходом будто становится светлее. Я не открываю глаз. Только еще глубже зарываюсь носом в его куртку, хранящую запах его кожи, и шепчу в плотную шерсть почти беззвучно, — продолжая сон: