— Наконец-то… Я так соскучилась…

Слова выскальзывают сами. Я улыбаюсь — глупо, счастливо — и прячу лицо еще глубже в складки куртки. Только бы не увидел.

Он шагает ближе и опускается на корточки. Я чувствую его тепло и жду, что он что-нибудь скажет. Пусть даже язвительное, тихое, опасное. Но вместо этого я слышу, как он берет что-то с пола. Ткань шуршит. Металл едва слышно звякает.

И удаляющиеся шаги.

Сон с меня слетает мгновенно. Я резко открываю глаза и сажусь, путаясь в многослойном “одеяле”.

В сарае так же темно. Только дрожащий свет от керосиновой лампы чуть разрежает эту тьму. Я по-прежнему одна. На мгновение кажется, что все это мне приснилось. Но у дальней стены уже нет его рюкзака.

Сразу становится зябко. Я сижу неподвижно, боясь даже вздохнуть, и чувствую, как медленно загорается лицо. Боже, я ведь это сказала. Вслух.

Соскучилась?!

Каждое слово теперь кажется липким и постыдным. Я должна его ненавидеть за то, во что он превратил мою жизнь. А я скулю в его куртку, как брошенный щенок.

Тишина в сарае становится плотной, давящей. В этот раз он даже не обещал вернуться. Оставил после себя только пустоту и запах табака, который медленно выветривается.

Встаю слишком резко и едва не падаю: ноги еще ватные и не слушаются, берцы тяжелые, чужие, огромные. Добираюсь до двери, чтобы окликнуть его, добиться хоть слова, и дергаю ручку.

Заперто.

Сердце сбивается. В ушах шумит. Голова пустеет .

— Егор, — шепчу я, сама не зная, зачем понижаю голос. — Егор!

Тишина.

Я робко стучу в дверь. Еще раз. Потом кулаком. Стук получается глухим. Я бью еще раз, уже зная, что никто не придет. Бесполезно. Там только ночь и холод.

Вот и все. Ушел. Оставил меня в сарае под замком, как неудобную вещь, которую пока некуда девать.

И ведь правильно сделал, если смотреть трезво. После всего, что я ему наговорила, он мне вообще ничего не должен.

Ведь это же я так позорно вцепилась в него! Сама целовала, соблазняла, сама тут же оттолкнула и унизила. Сравнила с грелкой. Умею, да. Что ж удивительного, если он отнесется ко мне так же?! Ведь я — неблагодарная дрянь — другого и не заслужила.

Меня пробирает новая волна холода, только теперь уже не снаружи, а изнутри.

Может, он не обиделся. Может, просто ушел по делу. Может, вернется через минуту. А может, наоборот, наконец-то пришел в себя и понял, что таскает на шее не женщину, а катастрофу.

Я медленно отступаю от двери. Тьма в углах сарая кажется теперь не просто отсутствием света, а физической угрозой.

Если он решил, что я балласт, который пора сбросить, — сейчас для этого идеальный момент. Черт знает, где, в лесу, под замком, без единого шанса докричаться до цивилизации.

В этот момент снаружи вспыхивает свет.

Я вздрагиваю так, что берцы глухо шлепают по деревянному полу. Свет идет не из щелей у двери. Чуть левее, выше. Я щурюсь, вглядываюсь в стену — и только теперь замечаю маленькое, заплетенное старой паутиной окошко. Мутное, пыльное. Не удивительно, что оно не бросилось в глаза сразу.

Я подхожу к нему и выглядываю. Там виден задний двор и застекленная веранда дома. Желтоватый домашний свет режет ночь. За столом — двое.

Егор сидит боком ко мне, опираясь на локти. И, несмотря на идеальную осанку и гордо посаженную голову, видно, что ему очень тяжело. Напротив — пожилой, плотный, лысоватый мужчина в темном свитере. Шея короткая, плечи широкие, лицо тяжелое, без тени мягкости.

Он курит, говорит рублеными фразами, а временами вдруг повышает голос так, что даже сквозь двойное стекло до меня долетают обрывки угроз.

Слов не разобрать. Но и без них ясно, что разговор мерзкий.

Мужчина несколько раз резко выбрасывает руку в сторону, будто отсекает возражения заранее. Один раз так сильно хлопает ладонью по столу, что Егор чуть заметно вскидывает голову. И всё. Ни единого жеста в ответ. Ни одной вспышки. Ни попытки встать. Он сидит, как замороженный. Как человек, который принял удар и не имеет права даже дернуться.

Я не знаю, что меня поражает сильнее: чужой крик или его неподвижность.

Никогда не видела его таким. Со мной он опасен. С этим человеком — умерший вулкан.

Он всегда был тем, от кого ждешь давления. Пространство под него подстраивалось само, люди инстинктивно уступали дорогу, а мне приходилось напоминать себе, что я тоже не из пугливых. Сейчас же он сидит перед этим мужчиной так, словно тот вправе решать его судьбу.

Значит, никакой он не сам себе князь. У него тоже есть хозяин.

Это открытие почему-то больнее, чем должно быть.

Но вместе с этой болью приходит другое: я вижу его предел. Он сидит так, будто любой лишний жест сейчас ударит не по нему одному. И от этой мысли мне становится нехорошо.

От этого осознания внутри всё сжимается. Похоже, я — та самая гиря на его ногах, которая мешает ему встать и ответить.

Мужчина вдруг поднимает голову и смотрит в мою сторону. Я шарахаюсь от окна так резко, что задеваю бедром верстак. Где-то наверху сердито шуршит крыльями Луша. Я замираю, прижав ладонь к груди.

Секунда. Другая.

Потом снова осторожно выглядываю.

Нет, не сюда. Просто в темноту двора. Или мне показалось. Или он прекрасно знает, что я торчу за стеклом, и ему совершенно плевать.

На веранде продолжается тот же тяжелый немой спектакль. Мужчина закуривает новую сигарету, снова что-то говорит. Егор отвечает коротко. Тот пододвигает к нему лист бумаги. Сердце неприятно проваливается вниз. Егор берет ручку. Склоняется. Что-то пишет. Быстро, без колебаний. И возвращает бумагу обратно. Сложенную ровно пополам, край к краю. И в этом жесте столько окончательности, что у меня перехватывает дыхание. В фильмах так подписывают отречение.

Старик выпускает дым в сторону листа, будто ставит печать. Он выглядит удовлетворенным. А Егор... Егор просто смотрит в стол. Словно всё, что в нем было живого, только что перетекло на эту бумагу вместе с чернилами.

Это я понимаю и без звука.

Что это, черт возьми?! Объяснительная. Расписка. Отказ. Что угодно, только не хорошее.

Мне снова становится холодно. Так, что пальцы болят. Я сую руки в карманы куртки, и правая ладонь натыкается на твердую, холодную тяжесть.

Сапфир.

Я совсем забыла, что сунула его туда еще в коллекторе, на автомате, когда он отказался забрать свое наследство.

Теперь эта красота ощущается, как кусок льда. Я машинально сжимаю его в кулаке и смотрю на веранду.

Если решат меня обыскать, карманы проверят в первую очередь. Если меня отсюда выведут, я не донесу его и до крыльца. Если оставят здесь — тем более.

Нужно спрятать. Прямо сейчас.

Я торопливо обвожу сарай взглядом.

В ящиках с яблоками и грушами? Нет. Перекопают за две минуты.

В шкафу? Слишком очевидно.

За инструментами? Господи, да тут каждая щель кричит: “Посмотри сюда!”

В голове пульсирует одна мысль: они профи. Они простучат стены, прошьют пол щупами. Мне нужно место, которое не выглядит как тайник. Место, которое настолько на виду, что станет невидимым.

Снаружи на веранде мужчина встает. Егор тоже поднимается. Они что-то говорят друг другу уже стоя. Потом мужчина уходит в дом, а Егор спускается с крыльца и скрывается за углом.

У меня внутри включается тревожная сирена.

Сейчас или будет поздно.

Луша снова тяжело переступает где-то наверху. Я вскидываю голову и в полумраке различаю темный силуэт совы. Она топчется по какому-то массивному предмету, перекинутому через балку у стены.

Седло. Старое, потемневшее, истоптанное и исцарапанное птичьими когтями. Выглядит так, будто десятилетиями никому не было до него дела.

Я подбегаю к верстаку, залезаю на него, тут же ругаясь сквозь зубы. Берцы — будто два ведра, привязанные к ногам. Подошва скользит по гладкому дереву, носки цепляются, я едва не роняю с края коробку с гвоздями. Слава богу, успеваю подхватить.

Седло тяжеленное, неподатливое. Я тяну его за бок, пытаюсь снять, но оно только глухо скрипит ремнями. Не сдвинуть и на миллиметр. И времени нет.