— Предательница здесь ты, — говорит он глухо. — Ты развела всех. Меня. Его. Британцев. Наших. И, по-моему, уже саму себя. Я до сих пор не понимаю, что у тебя в голове.

— У меня в голове было одно: не дать этому камню достаться никому из вас. И вообще, кто эти “ваши”, эти “твои”?! Так не говорят про своих подчиненных, даже если это твоя личная служба безопасности. Что ты не договариваешь, Егор?

Пару секунд мы просто стоим друг напротив друга и смотрим так, будто кто-то должен выстрелить первым. Потом он отворачивается.

— Пошли.

Я иду за ним. Выбор у меня такой же богатый, как у мокрой мыши под колесами грузовика. Только дальше все становится хуже. Медленнее. Грязнее.

В какой-то момент я просто выдыхаюсь до предела. Ноги больше не слушаются. В голове белый шум. В ушах токает пульс. Мир сужается до одной простой мысли: все, конец.

— Что? — спрашивает он, оборачиваясь.

— Я не могу, — едва слышно выдыхаю куда-то вверх.

— Можешь.

Мотаю головой. И, наверное, в этот момент я впервые за всю ночь не играю вообще ничего. Ни достоинство. Ни стервозность. Ни гордость. Мне уже нечем. Колени подгибаются, но я не чувствую боли от удара о землю. И заиндевевшую траву под ладонями не ощущаю. На секунду мне кажется, что сейчас упаду плашмя, но мне удается как-то удержаться.

Он снимает рюкзак и ставит его в грязь. Смотрит на свои руки и несколько раз сжимает и разжимает кулаки.

— Ладно. Цирк окончен.

А в следующую секунду он перехватывает меня поперек. Рывок — и я уже у него на плече.

— Поставь меня... — вяло стучу по его спине, не столько сопротивляюсь, сколько пытаюсь сохранить остатки гордости.

— Еще пара шагов.

— Егор...

Он плавно переходит на рысь, без особого успеха стараясь смягчить тряску.

— Еще. Пара. Шагов.

Он врет, и мы оба это знаем.

36 Анастасия. Яблоко

Присутствие людей поблизости я ощущаю носом раньше, чем вижу. В морозной испарине ночи к запаху прелой листвы тонкой струйкой примешивается конюшня.

Дом появляется за деревьями внезапно. Темной глыбой. Без света. Без признаков жизни. И тут же оказывается, что даже это — не спасение. Егор ставит меня на ноги, выдыхает в землю, поднимает взгляд, и я почти физически чувствую, как он моментально превращается в натянутую струну.

Присаживается, подсвечивает землю узким лучом фонаря, почти прикрывая его пальцами.

— Что? — не выдерживаю я звенящего напряжения.

— Растяжки, — кивает он в сторону ограды. — В дом не стоит соваться.

Я не вижу ничего, кроме забора. Но меня уже даже не удивляет очередное препятствие. После такой ночи было бы странно, если бы хоть что-то, наконец, оказалось простым.

— Стой тихо, — Егор бросает рюкзак за изгородь и прислушивается.

В ночи так тихо, что не слышно ни шороха. Даже ветер затаил дыхание вместе со мной.

Егор делает несколько шагов вдоль границы участка, и я семеню за ним, стараясь не делать широких шагов.

— Должно быть тут, — он ловит мою ладонь. — Я тебя подсажу. Прыгай, как можно дальше вперед. Поняла?

Он не дает мне и секунды на раздумья. Взлетаю вперед ногами. Егор со сдавленным стоном толкает меня под поясницу. Балансировать наверху и оттолкнуться у меня не получается, и я, не сдерживая писка, падаю вперед. Плашмя. Приземляюсь на что-то упругое и сползаю по брезенту вниз. Только потом понимаю, что это стог сена.

В этот момент я скорее слышу, чем вижу тень над своей головой. Егор так же скользит вниз и долго и тяжело дышит, упершись в землю. Потом встряхивает головой и поднимается. Берет меня за локоть и ведет в сумерках вдоль забора. Видно, что он хорошо ориентируется. В конце концов, мы подходим к сараю.

Не заперто. Петли тихонько скрипят, хотя Егор старается двигаться беззвучно.

Тут темно, пахнет свежим спилом дерева, очень сильно яблоками и чуточку грибами. Ко всему этому примешивается какой-то тяжелый, маслянистый и чуть сладковатый дух. Я прислоняюсь к стене и медленно сползаю вниз. Меня трясет так сильно, что, кажется, дрожат даже корни у зубов и самые мелкие, неизвестные мне мышцы глубоко внутри.

Пока я силюсь не разрыдаться, Егор шуршит в дальнем углу, и в конце концов там светлеет. Когда он разворачивается, я вижу старую керосиновую лампу. Она чуточку плюется, а я почему-то киваю, будто соглашаюсь с ее ворчанием.

Выдохнуть и расслабиться Егор мне снова не дает. Тянет за руку, заставляет встать.

— Снимай вейдерсы, — велит он, достает из-за пояса пистолет и кладет его на полку рукоятью к себе.

— Еще прикажи мне...

— Настя.

В какой-то момент я уже начинаю ненавидеть звук собственного имени. Потому что он умеет произнести его так, что внутри все либо вздрагивает в панике, либо подчиняется. И оба варианта мне отвратительны.

Как и его бесцеремонность. Его руки быстро справляются с застежками и ремнями. Помощи от меня мало, поэтому он сам начинает стягивать с меня эту резиновую мерзость. Раздается характерный “чпок”, когда она нехотя отлипает от голеней.

Я шиплю, пытаюсь отодвинуть его руки, но пальцы не слушаются. Под платьем влажно, холодно, все натерто, ноги горят, колени содраны. Когда я понимаю, насколько жалко, глупо и беззащитно сейчас выгляжу, мне хочется провалиться сквозь землю.

Увидев мои голые ноги, Егор хмурится и отступает куда-то в сумерки. Он отворачивается. И от этого становится еще хуже.

Потому что если мужчина просто пялится — его можно презирать. А если ему противно смотреть…

С замирающим сердцем сминаю ставшую противной ткань и не могу сдержать стона, когда, наконец, вижу то, от чего он отвернулся: самые настоящие ссадины, кажутся черными на посиневшей коже. Мне становится себя так жалко, что слезы непроизвольно брызжут из глаз.

Егор возвращается с огромным ножом, отчего у меня внутри все снова обрывается. Он опускается на колено, обхватывает мое бедро своей лапищей и строго приказывает:

— Не вздумай дернуться, — даже не поднимая головы. — Останешься без ноги.

Я не успеваю даже сообразить, что происходит, а он внезапно выпускает меня из своей хватки и растопыривает пальцы, натягивая голенище. Его ладонь скользит до щиколотки вместе с лезвием. Резина поддается с коротким, мерзким звуком, слишком похожим на на то, как вспарывают живое. Еще одно движение — и моя ледяная тюрьма распахивается до самой подошвы. То же самое он повторяет с другой стороны.

Вслед за этим он подсаживает меня на верстак на какую-то ветошку и снова уходит в дальний угол.

Возвращается он с небольшой пластиковой канистрой. Снимает с меня остатки болотных сапог и мокрые носки. Этого я почти не ощущаю. Зато когда он плещет себе в ладонь из канистры и берется за мою ступню, я взвизгиваю. Сначала от обжигающего холода, потом от горячечного тепла его кожи. В нос бьют пары спирта.

— Тише, — шипит Егор, — перебудишь всю округу!

Больно так, будто пекут не ссадины, а сгорают в пепел остатки моего достоинства и гордости.

— Пусти! Мужлан, — шиплю я, дергаюсь и пытаюсь вырваться. — Сволочь! Мне же больно!

Но руки у него, к моему несчастью, все равно, что капкан.

— Что такое? — иронизирует он, но не отвлекается на мое трепыхание. — А где же мое высочество и все такое?

Его клешни скользят все выше, растирают, разминают. Безжалостные. Твердые. Упрямые. Этот добычу не выпустит.

Керосиновая лампа стоит низко, отчего пляска теней на стенах сарая выглядит пугающе, словно зубастый монстр раз за разом бросается к моим коленям.

— Да врут все про твоих предков, — плююсь в ответ. — Ты же зверюга! Самый настоящий хищник! — дыхание сбивается, когда он добирается до стертых мест на внутренней стороне бедра. — Что ты себе позволяешь?!

Меня охватывает мучительная лихорадка, словно в кожу одновременно вогнали тысячу тончайших иголок. От этого хочется одновременно рыдать и хохотать во все горло. Я извиваюсь и едва не соскальзываю с верстака. Только Егор упрямо возвращает меня на место.