Ощупав мое плечо, он выворачивает руку из рукава.

— Смотри на меня, — приказывает он и продолжает издеваться. — И дыши.

Я смотрю. В его глазах лед и что-то еще, похожее на ярость, смешанную с отчаянием.

— Ты... — хриплю я, пока его ладони медленно спускаются по предплечью, продавливая каждый сантиметр. — …меня предал...

— Я тебя спас, дура, — вздыхает он с облегчением, обнаружив источник кровотечения — мою ладонь, истерзанную осколками.

Кровь уже пропитала рукав, и Егор, не раздумывая, сбрасывает свою рубашку и рвет ее на полосы. Его пальцы, жесткие и горячие, обхватывают мою кисть без сантиментов. Он пеленает быстро и туго.

— Ты сказал «эта тетка», — выдавливаю я, когда ярость наконец пробивает шок. — Так, будто я вещь.

Он не отвечает.

— И старая вещь, между прочим.

— Пошевели пальцами, — вместо ответа велит он.

Я слушаюсь, и он, не удовлетворенный моими усилиями, просовывает свой палец под ткань, чем вызывает новый приступ боли.

В конце концов, он прячет свободный конец под плотно запеленутый край и выдыхает:

— Нам некуда бежать.

Отчего-то я понимаю, что сказал он это не мне. Себе.

Потом Егор перебирается обратно на водительское сиденье и запускает двигатель.

15 Егор. Точка излома

Я сижу в авто недалеко от Гохрана. На коленях — планшет, на котором пульсирует красная точка маячка, спрятанного в карман пальто Насти. Она заходит внутрь и пропадает с радаров. Теперь она сама за себя, если не активирует кнопку, и время резко замедляется. Минуты тянутся, как интернет-соединение в девяностых.

Тишину нарушает только тихий писк аппаратуры. Я должен быть спокоен. Я — скала. Но пальцы дробью бьют по рулю, словно так можно ускорить время.

Вспыхивает экран мобильного, на нем две восьмерки.

— Волгин, ты начал мусорить, — голос в динамике сухой, как протокол вскрытия. — Твои художества в квартире Настасьи Филипповны пришлось подчищать группе минимизации рисков. И на кой ляд нужна была избыточная инициатива по объекту?! Сосед до сих пор не понимает, почему проснулся ванне с признаками тяжелой интоксикации. Нам пришлось имитировать бытовой алкоголизм, чтобы не светить твой “наркоз”. По округе поползли слухи, которые сложно преувеличить. Ты теряешь хватку.

— Ребята сработали в условиях дефицита данных, — отрезаю я, не сводя глаз с экрана. — Если бы отдел планирования дал мне актуальный тайминг по соседям, старик бы спал в кровати, а не в ванной. Но я работаю с тем, что есть. Вам нужны бриты или идеальная отчетность для архива? Определитесь, пока не поздно.

— Нарываешься.

— Больше мусора не предвидится. Мы на последнем этапе. Анастасия Петровна в Гохране. Мы окончательно расшевелили осиное гнездо. Теперь они вынуждены будут обнаружить себя.

— Волгин, а не проще было дать статью в “Коммерсантъ” и пригласить всех заинтересованных на чаепитие? — Куратор шумно выдыхает дым. — Наверху недовольны твоей самодеятельностью. Ты слишком увлекся ролью режиссера.

— Результат будет, — сухо бросаю я.

— Результат уже есть, Егор. Ты стал “шумным”. А такие активы долго не задерживаются. Знаешь, что делают с уникальным экспонатом, который привлекает слишком много любопытных?

— Прячут в сейф.

— Нет. Его списывают в утиль по страховке. Подумай об этом, пока ждешь профессора. — Куратор делает паузу, слышно, как он кликает мышкой. — Кстати, кадры с дрона удались на редкость четкими. Живописно лежишь, Волгин. Настоящая “спящая красавица” на посту. Ты хоть понимаешь, что на этом снимке у тебя на затылке нарисована мишень? И у нее тоже.

Я стискиваю зубы так, что сводит челюсть.

— Знаешь, почему я еще не снял тебя с дистанции? — голос куратора становится пугающе тихим. — Потому что, пока ты веришь, что ее жизнь зависит от твоего успеха, ты будешь рвать жилы. Но как только ты решишь, что это дает тебе право на “хеппи-энд” — ты встанешь в ту же очередь на списание. И учти: для системы ты теперь не охотник. Ты — сопутствующий ущерб.

В трубке звучат короткие гудки. Отключаюсь и едва сдерживаюсь, чтобы не швырнуть мобильник в окно. В ушах все еще стоит гул от фразы “списать в утиль”. Куратор не блефует. Для него Настя — лишь ключ к замку, который после открытия становится бесполезным.

Вдруг точка на планшете вспыхивает оранжевым. Настя нажала тревожную кнопку-маяк.

— Олег, прием! — я бью по тангенте. — Второй периметр, выводи объект.

В ответ — только плоское шипение эфира. Внутри всё леденеет. Ставни в доме, которые были открыты утром... Дроны, прошедшие “слепую зону”...

Олег. Мой лучший “щит”.

Крыса.

— Сука! — я вбиваю педаль в пол.

“Май” взревывает, тяжело вписываясь в поток. Плевать на конспирацию. Я режу перекресток по встречке, уворачиваясь от фуры — визг резины, мат, занос, который я ловлю на грани фола. Только бы успеть.

Влетаю на площадку на полной скорости, намеренно не выключая дальний свет, чтобы ослепить их.

Сцена — классика учебников: захват сзади, пясть на горле жертвы, один локоть фиксирует, другой параллельно земле, ствол у виска. Она задрала подбородок, ловя воздух, бледная как саван. Не дергается. Умница. Понимает, что любая вибрация фатальна. Палец Олега на спусковом крючке. Одно лишнее движение, один резкий вдох — и механизм может сработать сам собой, рефлекторно.

Выхожу из машины, не закрывая дверь. Использую её как укрытие, но стою расслабленно. Олег что-то орет, его голос срывается на сип, но я не слушаю слова. Я смотрю на его локоть и на то, как падает тень от прожектора.

Мой голос звучит ровно, почти скучающе. Говорю что-то презрительно грубое. Это сбивает его. Он ждал паники, а видит холод.

Он медлит. Его рука с пистолетом чуть подрагивает от напряжения — держать живой вес и целиться одновременно тяжело.

— Ну же, дернись, падла… — шепчу я.

Олег делает вдох, чтобы выкрикнуть очередное условие, и в этот момент его корпус непроизвольно подается вперед. На долю секунды кисть с оружием выходит из-за её виска — чистая, открытая, без риска пробить ее насквозь.

Короткий вынос ствола. Два быстрых выстрела, почти в одну вспышку. Две отдачи в ладонь.

Первая пуля бьет в кисть, выбивая оружие — не из жалости, а чтобы исключить случайный выстрел. Вторая — сразу в переносицу, прежде чем он успевает осознать, что произошло.

Он валится, увлекая Настю за собой. Она сдается без сопротивления, падает навзничь, скатывается с него и утыкается лицом в землю. Неужели зацепил?!

Не помню, когда я бегал с такой скоростью. Кажется, я преодолеваю эти метры в один прыжок. Падаю на колени рядом, ищу пульс, лихорадочно всматриваюсь в лицо. Она едва заметно ведет ресницами — жива! Этот крошечный жест для меня сейчас дороже собственной жизни.

Времени нет. Я подхватываю её и буквально закидываю на заднее сиденье. Машина срывается с места раньше, чем я успеваю закрыть дверь.

Только в свете уличных фонарей я замечаю на своей ладони густую, пугающе теплую влагу, которую я размазываю по рулю. Кровь. Голова вспыхивает разом: где я просмотрел? Она все же ранена?

Я петляю вслепую. Руль скользкий. Сердце бьет так, будто сейчас проломит грудь. Если я ошибся, второй попытки уйти не будет.

Паркуюсь в каком-то закоулке промзоны, перебираюсь к ней.

— Стаси... посмотри на меня, — шепчу, будто боюсь спугнуть.

Руки, привыкшие к холодной стали, дрожат, ощупывая её в темноте.

Мне нужен ее взгляд, зрительный контакт — единственный способ понять, что она не уходит в шок.

К счастью, нет. Вместо него приходит ярость. Начинает отбиваться, толкает меня в грудь и клянет на чем свет стоит. Слов я не слышу, но ее гнев — это лучший признак жизни.

В полумраке салона её лицо кажется маской из белого фарфора, перечеркнутой резкими, еще влажными брызгами. Кровь Олега. Быстро вытираю ее рукавом, пока она не заметила и не испугалась еще больше.