— А на меня? — она поднимает бумагу. — Ты пришел ко мне за заключением. Разыграл такой сложный спектакль. Убил человека. Ведь убил?! Чтобы в итоге подставить меня этой дарственной? Чтобы я выдала его за синтетику с целью присвоить. Когда именно я должна была солгать?

Теперь в ее голосе появляется металл. Я слышу, как за этим нарастает паника.

— Ты, действительно, думаешь, я хотел повесить это на тебя? — спрашиваю я тихо.

Да, в ее версии я идеальный кукловод. Но я не могу сказать ей сейчас, что мне обещали легендарное крошево “Синего Монаха” в награду за успешно проведенную операцию. Я хотел вернуть легенду ей, и никому другому.

— А как это еще выглядит?! — голос взлетает. Она почти кричит. — Ты хотел, чтобы я узаконила подлог! Чтобы это было мое заключение! Моя подпись! А если всё всплывет — это я присвоила! Я продала совесть! И заплатила собой! Ты собирался трахнуть меня в качестве отступного?! — Она смотрит. Ждет. И в конце концов добавляет. — Мразь!

Челюсти сводит так, что зубы едва не крошатся. Но я стою. Только на секунду слепну.

Она рвет бумагу пополам, и еще раз. И еще. Пока мелкие клочки не взлетают в воздух. Они оседают на пыльном полу, запорашивая все, что я пытался построить здесь вчера.

— Дорогу! — она яростно отталкивает меня от пролета.

— Куда?! — я перехватываю ее за локоть, но она вырывается и внезапно разворачивается, почти ударяя меня лбом в грудь.

— Не смей. Ко мне. Прикасаться, — шепчет она, и в этом шепоте яда больше, чем в крике. — Или я выцарапаю тебе глаза!

Отчего-то я не сомневаюсь, что так и будет, если попытаюсь ее остановить. В ее глазах — тех самых, что недавно затуманивались от удовольствия — сейчас только черная, беспросветная ненависть. Я разжимаю пальцы.

— Стаси, — стараюсь, чтобы мой голос звучал примиряюще ей вслед.

Она снова замирает, оборачиваясь лишь на пол-оборота. Хищный прищур, жесткий тон.

— Не смей называть меня так. Никогда.

Она быстро спускается на первый этаж. Тороплюсь за ней.

— Что ты собираешься делать?

— Я не собираюсь оставаться в этом доме ни минутой дольше.

Она натягивает сапоги и судорожно оглядывается в поисках пальто.

— Куда ты намерена пойти?

— Мне все равно! — кричит она. — Куда-нибудь! Главное — подальше от тебя!

— Тут на километры в округе никого. К тому же, здесь единственное безопасное место для тебя сейчас.

— Хочешь держать меня в заложниках, прикрываясь благородными мотивами? Самому не смешно?

— Как Сергей, — киваю я. — Понимаю.

— Не смей! По крайней мере, он любил меня.

— Он женился на тебе лишь потому, что боялся, что у него уведут уникальный инструмент!

Я ненавижу себя уже на первом слове. Но остановиться не могу: слишком поздно, слишком много крови, слишком много лжи между нами. И простить себя за то, что молчал тогда, тоже не могу.

— Ты же экономила ему недели экспертизы! Он пас тебя последние два курса, пока ты не согласилась. Неужели ты не чувствовала этого?!

Ее лицо снова передергивает от боли.

— Ты такой же, — с горечью произносит она. — В точности. Никто не видит во мне человека. Я для вас лишь инструмент.

От обреченности в ее голосе меня пробивает озноб. Я даже не сразу нахожусь, что сказать, когда она разворачивается и выходит из дома.

Нагоняю ее лишь на крыльце и снова хватаю за руку.

— Вызови мне такси, — устало произносит она и высвобождает свой локоть.

— Если я вставлю батарею, нас тут же обнаружат!

— Мне все равно, — она спускается вниз и шагает прочь по едва заметным следам, которые мы оставили ночью на сухой хвое.

— Давай, я отвезу тебя, куда скажешь! — не выдерживаю я.

Она качает головой, не останавливаясь.

— Я не сяду в твою машину. Ни за что.

— Ну, хотя бы подожди такси здесь! — кричу ей вслед.

Она не отвечает и не замедляется. Ступает неуверенно. Подошвы скользят по едва заметной колее. Время от времени она пытается расправить плечи, но они упрямо сжимаются. И она снова обхватывает себя, словно ей очень холодно. Даже отсюда хорошо видно, как она украдкой утирает слезы.

Мне не остается ничего другого, как вернуться и вставить батарею. Экран загорается, телефон вибрирует. Закрытый канал реагирует мгновенно. Короткий импульс — сигнал пойман.

Вызываю машину, получаю подтверждение. Прыгаю за руль и качусь за ней все время, пока навстречу не выруливает авто.

Останавливается. Дверца открывается. Настя садится.

Машина появилась слишком быстро. Не с той стороны. Без отметки в приложении. И я не знаю, выскочить вслед и сказать, что это, скорее всего, ловушка, или промолчать и дать ей иллюзию спокойствия.

— Ты хотела быть свободной, — шепчу я, глядя на удаляющиеся габаритные огни. — Теперь ты видима.

Телефон тихо вибрирует. Сыплются сообщения. И впервые за двадцать лет мне по-настоящему страшно.

Не за себя.

19 Анастасия. Надежный берег

Не чувствую ног. Просто переставляю их одну за другой.

Хвоя под подошвами похожа на лаковые иглы рутила, пронизывающие мутный камень. Хрусткие, ломкие, тонкие, как нити отмершей жизни.

Дорога едва заметна, если бы не жухлая трава по обочинам. Хочется просто опуститься на землю, накрыться с головой и позволить инею покрыть меня целиком, превратить в подобие камня.

Главное — не оборачиваться. Как я могла это допустить?! Как умудрилась завязнуть в этой трясине по самое горло?!

Чувствую себя выпотрошенной куклой.

Сесть нельзя.

Если сяду — заплачу.

Если заплачу — не встану.

Гордость — единственное, что сейчас держит меня вертикально.

В груди пусто и горячо одновременно. Слова Егора крутятся внутри, как ржавые шестеренки: женился на твоем даре… инструмент… искал тебя…

Я сжимаю зубы.

Нет. Лучше не думать.

Позади раздается шелест. Сначала тихий, потом отчетливый — земля под шинами. И утробный, бархатный рокот мотора. Статусный автомобиль крадется следом, как сытый хищник, который не хочет нападать, но и добычу из виду не выпускает. Егор держит дистанцию. Дает мне иллюзию свободы. А на самом деле просто ждет, когда я сломаюсь.

Не дождешься. Гордо вздергиваю подбородок и расправляю плечи.

Вокруг — пустота. Ни домов, ни людей. Только бесконечные луга, подернутые седой дымкой, и стена сосен на горизонте. Бежать некуда. Прятаться негде. Поэтому я просто шагаю дальше, глядя прямо перед собой.

Пусть думает, что я справляюсь.

Через какое-то время — не знаю сколько, потому что оно распадается на куски, — впереди появляется машина. Шашечки на капоте кажутся мне самым прекрасным знаком на свете. Выруливает навстречу, останавливается. Открывается задняя дверь.

Выдыхаю: он всё-таки вызвал такси.

Конечно вызвал. Он не чудовище. Не совсем.

Сажусь. Дверца закрывается. Внутри тепло. Пахнет дешевым освежителем, но сейчас это действует на меня успокаивающе. Напряжение в плечах чуть-чуть отпускает.

— Доброе утро, — стараюсь казаться приветливой.

— Доброе, — бросает водитель, не оборачиваясь.

Машина трогается.

Выдыхаю и прислоняюсь виском к холодному стеклу. Память — испорченный калейдоскоп, в котором вертятся осколки вчерашнего дня.

Заботливые руки Егора. Его губы. Соленая горькая вода, обжигающая горло. Моя разгромленная квартира. Сосед на полу подъезда. Гохран. Петр Саввич. Олег. Выстрел. Лицо Егора, искаженное чем-то, что я не хочу называть яростью. Его тело, холодное и горячее одновременно. Снова губы. Таинственный дом. Плед. Телескоп. Фото. Дарственная.

“Моя. Верну.”

У меня начинает дрожать подбородок. Я заставляю себя сделать глубокий вдох. Только не распускаться!

Внезапно я осознаю: такси идет на приличной скорости, мы уже на трассе, а водитель даже не спросил, куда ехать. Мне разом становится душно и шумно: пульс шарашит по барабанным перепонкам, как отбойный молоток. Голова пылает, кишки наматываются на невидимый кулак.