Нет сил сопротивляться. Он прижимает меня к себе, будто кто-то грозит вырвать у него добычу. И я соскальзываю с кресла ему на грудь, хотя все еще упираюсь и мотаю головой.

— Нет, подожди, — шепчу я сквозь слезы, но он тут же ловит мои губы, и я замолкаю.

Не замечаю, как мы оказываемся внизу. Здесь пахнет полынью и лавандой, рассыпанными под ковром.

Его движения резкие, почти грубые. Он не заигрывает, он выживает вместе со мной.

— Ненавидишь меня? — хрипит он. — Прекрасно! Но только не смей закрывать глаза, Стаси. Смотри на меня!

— Егор... — я пытаюсь произнести его имя как проклятие, но оно выходит как стон.

— У тебя нет никого, кроме меня, — хрипло твердит он, и его ладонь сминает меня, как лист бумаги. — И никогда не было.

Я знаю, что завтра я буду ненавидеть себя за эту слабость. Знаю, что это порабощение в чистом виде. Но сейчас, под этим изъеденным молью торшером, я хочу только одного: чтобы он заполнил собой ту пустоту, которую пробила во мне пуля, предназначенная Олегу.

И не могу допустить этого. Начинаю вырываться, выцарапываться из его объятий. Задыхаюсь.

— Я здесь, — хрипит он. — Слышишь? Я здесь.

И я снова соскальзываю к нему на грудь. Туда, где чувствую себя защищенной вопреки здравому смыслу.

В пылу борьбы он сжимает мое раненое запястье, и эта вспышка боли ввинчивается в общее безумие, окончательно стирая грань между “хочу” и “должна”. Но она же и отрезвляет меня.

Я хватаю его лицо и заставляю смотреть мне в глаза.

— Это не любовь. Это погоня, кровь и страх смерти. Я не хочу так. Слышишь? Не так.

Когда сказанное достигает его сознания, он опускается на локти, и вдавливается в меня всем своим весом. Я слишком ясно чувствую его желание, и от этого темнеет в глазах.

Егор закрывает глаза. Его лицо каменеет, и на секунду мне кажется, что он сейчас просто сломает себя пополам, чтобы не сломать меня.

В отчаянии я сама прикусываю губу до крови, чтобы не сойти с ума, не провалиться в этот омут окончательно. Блеск в его глазах гаснет, уступая место такой дикой тоске, что мне становится страшно.

Потом медленно убирает руки.

— Я услышал, — говорит он хрипло.

Воздух между нами остается горячим, густым, почти невыносимым.

Он опускается ниже, упирается лбом мне в плечо и замирает так, будто не просто удерживает себя на краю бездны, а еще и держит весь рухнувший мир на себе.

— Лежи тихо, — выдыхает он, не поднимая головы. — Я и так держусь на честном слове.

Я сама еле держусь за край благоразумия и боюсь сорваться. А сорваться хочется, что бы я себе ни говорила.

Мы медленно остываем. И когда его дыхание, наконец, выравнивается, я позволяю себе обнять его плечи.

— Я хочу тебя, — выдыхаю я почти беззвучно. — И именно поэтому не могу так.

— Знаю. Не уходи, — так же беззвучно отзывается он. — Просто побудь со мной.

Я и сама не хочу никуда от него. Поэтому лежу тихо. Под тяжестью его тела, старого дома, крови, лжи и этой невозможной близости, которая не случилась.

И испытываю что-то вроде благодарности, когда меня окутывает плотная глухая тьма.

17 Анастасия. Оборотная сторона

Когда же я прихожу в себя, реальность возвращается по частям: пульсирующее запястье, привкус соли на губах и сквозняк из-под двери. Старый торшер по-прежнему наполняет все желтоватым светом.

Не могу пошевелиться, словно меня завалило обломками рухнувшего здания. На мне лежит глыба.

Голова Егора покоится на моем плече, его дыхание — мерное, глубокое — трогает мою кожу горячими вспышками. Похоже, нас выключило в одно мгновение, будто пригвоздило к этой земле одним выстрелом навылет.

В этой тишине я слышу, как чиркает по оконному стеклу ветка. Этот звук медленно возвращает мне память и тут же выбивает непроизвольный стон.

То, что произошло, — непростительно и все осложняет. Но ведь не может быть преступление таким искренним, таким открытым и беззащитным.

Потихоньку высвобождаюсь из-под тяжелого мужского тела.

— Что, — сквозь сон тревожно мычит Егор.

— Ничего, — шепчу я. — Спи, спи.

Набрасываю на него бахромчатый плед с бархатного кресла с залысинами, а себе на плечи его куртку. И меня прошивает дрожь в коконе из его запаха и острого воспоминания об опасности.

Смотрю на него, спящего на полу, и чувствую, как внутри закипает горькая, удушливая смесь из нежности и ярости. Он практически признался мне в любви. Вчера, когда пули дырявили чужие головы, это казалось единственной правдой во вселенной. Но сейчас, в сером свете утра, я вижу всё иначе.

Кто ты такой, Егор? Мой ангел хранитель или мой проклятый рок? Ты привел в мою жизнь смерть, а потом героически вырвал меня из её лап. Это твой стиль? Сначала поджечь дом, а потом вынести меня из огня, чтобы я вечно была тебе должна?

Я плотнее запахиваю его куртку. Глупо. Нелогично. Я должна бежать от него, пока не поздно, но его запах — табак и горький адреналин — парализует мою волю.

Если он действительно меня любит, то мы оба обречены. Потому что я не умею прощать тех, кто превращает мою жизнь в поле боя.

На цыпочках выхожу на крыльцо и застываю без движения.

Солнце уже встало. Его косые лучи золотыми нитями прошивают лесной воздух. Остро пахнет мхом и грибницей. И где-то вверху раскатисто, как прибой, шумит ветер, запутавшийся в сосновых ветвях.

Блаженство.

Еще два дня назад моя жизнь была такой же спокойной и предсказуемой. Вокруг шумели студенты, правильно направленный свет ламп раскладывался на спектральные лучи, и самое опасное, что могло случиться, — слом хрупкого материала.

Человек в каком-то смысле тоже хрупкая субстанция. И вопрос слома — это всегда вопрос давления, как и для кристаллов.

А я попала под неумолимый пресс, и не ведаю, что творю.

Егор — мой личный пресс… он давит не на тело, а на саму мою кристаллическую решетку. Он меняет мою структуру. Еще пару таких дней, и я не узнаю себя в зеркале. Анастасия Стеблова, которая ценила тишину лабораторий, умерла там, во вчерашних перестрелках. Кто стоит сейчас на этом крыльце в чужой куртке — я не знаю.

Вот, сейчас мне хочется просто жмуриться на солнце, как кошке, застыть в моменте и отрешиться от всего остального. Если бы только я могла расслабиться.

Совершенно не понятно, где я. И не совсем ясно, с кем. И если уж совсем начистоту, Анастасия Стеблова в трезвом уме совершает один безумный шаг за другим. Как такое могло случиться?! От одной мысли об этом у меня дыбом встают волосы, и я сгораю внутренним пожаром от стыда.

Под босыми ногами быстро греются влажные половицы. Правда, этого тепла критично мало, поэтому я возвращаюсь в дом через светлую веранду. Плетеная дачная мебель тут выглядит киношно и романтично.

Такое впечатление, что этой даче лет сто, если не больше. Странный провал во времени. Будто хозяева в прошлом веке уехали в город и не вернулись. А мы преступно нарушили покой этого дома.

Посреди комнаты, из которой я не выходила со вчерашней ночи, спит мой таинственный заказчик. Практически “человек в черном”, как у Моцарта. Хотя какой же он теперь заказчик после всего, что было. Понятия не имею, как теперь с ним разговаривать.

За ним у окна — черный рояль. Подхожу поближе. Этого зверя так и хочется гладить. Даже через толстый слой пыли. Сверху — беспорядочная стопка нот и несколько черно-белых фото в рамочках. Дамы в элегантных туалетах начала прошлого века. Кавалеры им под стать. Некоторые в форме. Затертая карточка с танцовщицей на пуантах. Под крышкой — пожелтевшие клавиши, наверняка слоновая кость, и золотое тиснение фирмы “Блютнер”.

Книжные шкафы, забитые многотомниками в одинаковых переплетах. Старый буфет с тонкостенными фарфоровыми чашками. Круглый стол в светлом эркере, на нем кружевная пожелтевшая от времени скатерть. Не рискую открыть шторы, чтобы не потревожить хозяина.