Нас накрывает одновременно — резко, жестко, как будто в теле не осталось ни одной живой нитки, которая не была бы натянута между нами. Настя вскрикивает и порывисто выдыхает мне в губы. Сжимает мои пальцы так, что хрустят суставы, и это сносит последние остатки моего контроля. Вспышка слепит, выжигая все, что мы пережили за эту неделю. Остается только наше общее, хриплое дыхание.

Настя обессиленно падает мне на грудь, утыкаясь носом в шею с “целой” стороны. Ее тело все еще бьет мелкая дрожь как послевкусие.

Проходит короткая вечность. Мир вокруг нас начинает медленно остывать, возвращаясь к реальности. Дождь за окном все так же хлещет по стеклам.

И тут Настя резко трезвеет. Она приподнимается надо мной, и смотрит округлившимися, хоть все еще слегка пьяными глазами. В них отчетливо читается паника.

— Черт, — шепчет она, и ее голос срывается. — Врач же строго-настрого прописал тебе полный покой! Капсула депривации должна была снизить тонус, а мы… я…

Она в панике оглядывает мою грудь, и на ее лице написано такое искреннее, отчаянное раскаяние, что я не выдерживаю.

— Стаси, — прихватываю ее за затылок, принуждая опустить голову ниже, к моему лицу. — Спокойно. Я цел. И, кажется, впервые за неделю вообще ничего не болит.

— Это эндорфиновый шок, — строго, но уже со слезами в голосе бормочет она, пытаясь включить привычную броню. — Завтра ты не встанешь. И твой Лазарь меня вышлет к чертовой матери. За причинение тяжкого вреда здоровью пациента.

— Пусть только попробует, — усмехаюсь я, прижимая ее к себе. — Ты теперь здесь главная. Привыкай.

Она выдыхает что-то похожее на ругательство, на секунду обмякает в моих руках и тут же отстраняется.

— Погоди. Что ты сказал?

Улыбаюсь и молчу. Нет смысла повторять. Она все правильно услышала.

— Завтра ничего не станет проще, — тихо говорит она. — Скорее всего, завтра начнется очередной ад.

— Знаю.

— Я могу быть невыносимой, Егор. Я не умею подчиняться правилам.

— Уже проверил.

С минуту она молчит. Опускает голову, упирается лбом мне в подбородок. Потом говорит почти неслышно:

— Я боюсь раствориться в тебе. Потерять себя после всего, что выстроила.

От этой фразы во мне все сжимается сильнее, чем от боли.

— Не растворяйся. Мне не нужна тень. Мне нужна ты. Со всеми твоими косяками, непокорностью и способностью уложить на лопатки даже британского лорда. Не касаясь его при этом даже пальцем.

Она долго смотрит на меня. Так, будто проверяет, не спрятана ли в моих словах очередная политическая ловушка.

Нет ловушки, девочка. Всё по-честному.

— А если я всё-таки начну убегать? — устало спрашивает она. — Если инстинкт самосохранения сработает раньше, чем разум?

Я слегка сжимаю ее худенькую ладонь.

— Догоню, — обещаю спокойно. — И напомню, куда ты шла. Сама. Ко мне.

Вдох у нее получается неровный, судорожный, но спина наконец-то полностью расслабляется. Настя медленно опускается рядом на подушки, подтягивая одеяло до подбородка, потом перебирается мне на плечо и снова утыкается носом в шею.

— Я еще пожалею, — сонно бормочет она, засыпая прямо у меня на груди.

— Скорее всего.

— Ненавижу твою честность.

— Привыкай, — усмехаюсь в потолок, целую ее в макушку и прикрываю глаза.

Даже не знаю, как она отреагирует завтра. Скорее всего, я снова все испорчу. Но не сделать не могу.

49 Егор. Царский изъян

Она спит, уткнувшись мне в плечо, закинув руку мне на живот и ногу на мои голени, будто всегда имела на это право. Брови чуть сдвинуты, губы расслаблены, волосы рассыпались по подушке и по моей груди. Некоторое время лежу неподвижно и не решаюсь вдохнуть глубже. Смотрю на нее и невольно усмехаюсь: та самая женщина, которая не подпускает к себе мужчин.

Но усмешка быстро сходит.

До этой ночи именно так и было. Она ускользала всегда — ловко, спокойно, с тем упрямством, которое сначала кажется холодом, а потом оказывается страхом. Даже в доме прабабки, когда между нами уже почти не осталось воздуха, она сумела меня остановить. И двадцать лет назад не подпускала тоже. Ни на шаг ближе, чем сама считала допустимым. Иначе просто не умела выживать.

До Сергея, похоже, так и не дошло главное: ее нельзя взять наскоком. Можно только дождаться, когда она придет сама. Или попытаться сломать. Он выбрал второе — то, что проще и понятнее.

Скольжу взглядом по ее лицу и только теперь до конца понимаю: этой ночью треснула не только ее броня. Моя, похоже, тоже дала скол.

В этой постели до сегодняшнего дня не ночевала ни одна женщина. Секс — да. Где-то на стороне. Близость — никогда. Я всегда уходил первым. И это казалось правильным, и так нас учили: ничего личного.

А сейчас уже с трудом верится, что это когда-то было моей жизнью, настолько естественной кажется ее тяжесть на мне, ее дыхание у моего горла, ее нога поверх моих.

Я осторожно высвобождаюсь. Настя недовольно шевелится во сне, чувствует потерю тепла. Поправляю ей одеяло, наклоняюсь, коротко, почти невесомо касаюсь губами ее лба. Она, не просыпаясь, рефлекторно задирает подбородок и подставляет губы. Мягкая, манкая, доверчивая.

У меня внутри вздымается темная волна, накатывает стремительно и жадно. Больше всего мне хочется снова притянуть ее к себе и целовать, пока она не забудет, как дышать.

Трудно не вести себя как голодный идиот. Я ждал эту женщину двадцать лет. Но ей нужно время на восстановление. Нам обоим нужно. Поэтому целую мягко и бегло. Всего один раз.

— Спи, — шепчу ей в губы. — Еще рано.

Поднимаюсь с кровати, проглатывая рвущийся стон. Ванная встречает меня прохладой и тишиной. Несколько секунд стою, упершись ладонями в край раковины, и смотрю на собственное отражение. Вид у меня такой, будто меня сначала долго трепали, потом пытались утопить, а под конец зачем-то воскресили. Непорядок.

Фитнес-зона тут же, за стеклянной дверью. Там ждут темная груша, тренажеры, гладкая поверхность бассейна. Голова еще не успела ничего решить, и я автоматически иду туда, босиком, в одних штанах, будто сегодняшнее утро вообще ничем не отличается от любого другого.

Опускаюсь в упор. Переношу вес на руки. И на первом же движении вниз плечо простреливает так, что на секунду темнеет в глазах. Я застываю, повиснув на руках, стискиваю зубы, потом медленно поднимаюсь на ноги.

Что ж, придется заняться тем, что еще поддается контролю: душ, бритва, щетка. Через двадцать минут из зеркала на меня смотрит человек, с которым можно иметь дело.

Потому что момент настал. И если сейчас я промолчу, потом это будет выглядеть как ложь.

Делаю пару шагов по коридору и недоверчиво принюхиваюсь. Странный, непривычный аромат. Щекочущий, влажный, живой. Слишком легкомысленный для этого дома. Несколько секунд стою, прислушиваюсь и иду на запах.

На пороге кухни останавливаюсь, как вкопанный.

На столе — пузатая расписная ваза. И откуда только в моем доме взялась такая?! А в ней — роскошные пионы и неправдоподобно крупные тюльпаны на длинных стеблях.

Цветы в моем доме — такой же абсурд, как смех в служебном коридоре или инициатива со стороны охраны. Первое, что включается во мне, — логика: кто притащил, по чьему распоряжению, какого черта вообще.

А потом во мне шевелится непривычное, теплое, похожее на… благодарность?!

Кто раздобыл пионы в ноябре, я, разумеется, выясню. Но сам факт сейчас почему-то не злит. Наоборот.

Она здесь меньше суток, а в доме уже сдвинулась тектоника. И, если честно, не только в доме.

И вот это, пожалуй, говорит о масштабе случившегося больше, чем все, что произошло ночью в моей постели.

В кабинет вхожу уже без колебаний.

Сейф открывается с привычным сухим щелчком. Несколько секунд просто смотрю внутрь, будто содержимое могло мутировать или потерять свой смысл. Черное дерево, благородный лак, золотая гравировка на крышке.