Еще можно все отложить. Вернуться к ней просто так. Дать ей проснуться спокойно. Сначала кофе, завтрак, пионы. А потом уже серьезный разговор.

Нет.

Молчание после этой ночи нельзя будет списать на осторожную недоговоренность.

Этого между нами и без того было слишком много. А я не умею делать важные вещи в белых перчатках. Идеального момента не будет. Правильной церемонии — тоже.

Возвращаюсь в спальню, тихо присаживаюсь на край постели. Замок шкатулки тихо щелкает, и Настя на секунду хмурится, приоткрывает один глаз, видит меня и сонно жмурится, улыбаясь. Пока она лениво потягивается, одеяло съезжает ниже, обнажая грудь, гладкую линию талии.

Черт.

Я заставляю себя смотреть ей в лицо.

— Стаси.

Сначала она морщит нос. Потом медленно открывает глаза. Несколько секунд смотрит куда-то сквозь утренний свет, словно возвращается из глубины, где еще нет ни меня, ни вчерашней ночи, ни боли в теле, ни стыда, ни счастья. Потом переводит на меня мутный от сна взгляд, подглядывает из-под ресниц. Губы трогает мягкая, еще не собранная улыбка.

Я показываю ей кольцо. Сапфир ловит утренний свет и вспыхивает глубокой, густой синевой.

— Что скажешь? Нравится? — кручу камень, поймав солнечный луч.

— Шикарный, — говорит она хрипло и тянется к нему.

Я перехватываю ее руку и надеваю кольцо на безымянный палец. Все. Для меня обратного пути нет.

Настя моргает.

Я склоняюсь к ее руке, целую теплые пальцы, потом тянусь к губам. Она тут же обвивает меня за шею, сонно, доверчиво, как будто ночью неведомые силы подменили гордую недотрогу.

— Доброе утро, — мурлычет она мне в губы.

— Доброе.

Она отпускает меня неохотно. Садится в постели, и одеяло сползает ей на бедра. Только теперь до нее, кажется, начинает доходить, что на ней нет ничего, кроме растрепанных волос, а я уже одет и собран.

На секунду в ее взгляде мелькает утренний диссонанс: она еще не вернулась из ночи, а я уже готов штурмовать день.

— Ты уже при полном параде? — она натягивает одеяло до горла.

Я молча подаю ей халат.

Она принимает его с короткой, почти благодарной хмуростью, набрасывает на плечи, но не сразу затягивает пояс — сначала все-таки смотрит на руку. На сапфир. На палец, который я выбрал осознанно. И, надеюсь, догадывается, что не случайно.

— Ну? Каков будет твой вердикт, госпожа эксперт с мировым именем?

Настя медленно поднимает взгляд.

— Камень исключительной чистоты, — тихо говорит она. — Натуральный. Васильковый. И, если я не сошла с ума, около двенадцати карат.

Она грустнеет, проводит большим пальцем по кристаллу, но смотрит уже не на него. Куда-то дальше. Внутрь себя. Потом отстраняется, чтобы полюбоваться кольцом и почти с детской, обезоруживающей честностью добавляет:

— Я не должна так говорить, — улыбка выходит почти виноватой. — Это непрофессионально. Неэтично. И совершенно глупо.

Я уже знаю, что она скажет.

— Но я скучаю по нему, — она гладит кольцо.

— Я знаю.

Настя вскидывает голову и всматривается в меня. Вздыхает. Снова переводит взгляд на кольцо.

— Странно.

— Что?

— Оно будто мое.

— Оно твое, — позволяю себе краткую улыбку. — И было твоим всегда.

Поднимаю голову к потолку и командую негромко:

— Сириус, верхний свет. Режим “день”.

Кажется, она перестает дышать. Встает на кровати в полный рост и тянет руку к свету — ближе, еще ближе — и тут же впивается в меня взглядом. Густые брови поднимаются, глаза округляются, губы дрожат.

— Егор? Что… это?!

— Что ты имеешь в виду?

На ресницах уже сверкает соленая вода.

— Есть реверс! — почти кричит она и со смехом бросается мне на шею. — Это же он? Я права? Это он!

Все же, реакция у меня стала хреновая. Едва успеваю развернуться к ней здоровым плечом, ловлю и торможу за запястье протянутой ко мне руки. Но она все же врезается в меня, и я рефлекторно каменею. В глазах темнеет. Я непроизвольно охаю, кашляю.

— О, боже! — Настя подхватывается. — Прости, прости, прости! Я совершенно забыла!

— Все в порядке, — прижимаю ее за талию к здоровому боку. — Никто не пострадал.

— Конечно, пострадал! — жалобно возражает она и отползает от меня обратно к подушкам.

Отдышавшись, кладу перед ней массивную, увесистую шкатулку. Она удивленно рассматривает инкрустацию, гладит лаковую поверхность. Читает гравировку и снова поднимает на меня растерянный взгляд.

— «Царский изъян»? Что за мрачная поэзия?

— По бокам две кнопки. Нажми.

Она смотрит на меня еще секунду, будто ожидает подвоха, потом подчиняется. Крышка медленно поднимается, и жемчужно-серая замшевая подложка подается вверх на скрытом механизме, открывая содержимое.

Настя замирает.

Сначала просто смотрит. На колье. На сердце в оправе. На серьги и браслеты. Потом осторожно, почти неверяще, берет колье в руки. Сердце покачивается на цепи, ловя утренний свет, и синий огонь отражается в ее глазах.

Она молча соскальзывает с кровати и подходит к окну. Держит камень на свету. Чуть меняет угол. Щурится. Очень недолго. Но я даже отсюда вижу момент, когда она находит туманность.

Ко мне оборачивается уже совсем другая женщина. Цвет с лица ушел так быстро, будто его смыло. Губы размыкаются, но голос не сразу подчиняется.

— Егор... — Вот теперь она окончательно проснулась. — Что ты сделал?

— Ничего такого, о чем стоило бы сожалеть.

Переношу вес тела на другую сторону и опираюсь рукой на матрас.

— Не смей, — голос становится жестче. — Даже не пытайся сейчас говорить со мной так, будто мы обсуждаем погоду. Ты понимаешь, что это значит? Ты знаешь, что я вижу?

— Да.

— Нет, — отрезает она. — Это не просто похожий камень. Это не стилизация. Не удачная имитация. Это не копия, Егор.

— Верно.

Она бледнеет еще сильнее. Если это вообще возможно.

— Господи... — шепчет она и проводит ладонью по лбу. — Господи, ты с ума сошел.

Я молчу.

Она хватается за голову обеими руками.

— Господи. Господи, Егор. Нас посадят.

— Не посадят.

— Конечно, посадят! Тебя — за подмену предмета сделки. Меня — как минимум как соучастницу, потому что я была в комнате, я видела предмет, я эксперт, моя фамилия везде, где только можно. Ты понимаешь, каким скандалом это грозит? Международным. С межправительственными нотами, запросами, судами, арестами активов, допросами…

— Дыши.

— Нет! — Она выставляет руку вперед, будто пытается остановить нападение. — Молчи. Я сейчас думаю.

Она начинает ходить по комнате. Быстро. В моем халате, со всклокоченными волосами и помолвочным кольцом, которое до сих пор не идентифицировала как помолвочное. В другой ситуации я бы получил от этого удовольствие. Сейчас разумнее молчать.

Она смотрит на колье, потом на остальные детали, и я вижу, как профессионал в ней вопреки панике начинает считать.

— Этот гарнитур дороже, — говорит она глухо.

— Да.

— Бриллианты другой огранки. Чище. И их больше. Браслет... — она сглатывает и с усилием переводит дыхание. — Браслет тяжелее. И камня здесь больше. Намного больше. Это большая часть оставшихся осколков, так?

— Да.

Настя медленно поднимает голову.

— То есть британцам ты отдал не самое ценное.

— Я отдал им более, чем достаточно.

Она смотрит на меня так, будто сейчас швырнет в меня этим сердцем.

— Более, чем достаточно? Ты это серьезно? Егор, если Хартвелл поймет...

— Не поймет.

— А если поймет? — теперь ее уже несет. — Если кто-то когда-нибудь сопоставит вес, огранку, архивы, старые акты, экспертизы? Если это всплывет через пять лет, через десять, через двадцать? Ты вообще понимаешь, что такое артефакты подобного уровня? Это не просто твоя семейная драгоценность, это политический динамит!

Она задыхается от ярости. И от страха.

Я выпрямляюсь, не спеша. Подхожу к ней, останавливаюсь на расстоянии вытянутой руки.