А я, идиот, всё равно хочу, чтобы смотрела.

— Я слишком хорошо знаю, что бывает, когда остаешься один на один против системы, — наконец выдавливаю я.

По крайней мере, это правда. Частичная, вырванная из контекста, но правда.

Она молчит. И это молчание выводит меня из равновесия сильнее любого крика. Мне хочется подойти к ней, встряхнуть за плечи, сорвать эту маску “профессора” и увидеть ту Стаси, которую я знал.

— Ты сейчас говоришь как человек, который считает себя ответственным за мои решения.

— Я говорю как человек, который видел, чем это заканчивается.

— Ты видел это на примере Сергея? — тихо спрашивает она, глядя мне прямо в душу. — Или на своем собственном?

Я вздрагиваю, не успев отследить реакцию. Я так долго готовился к этому моменту, и всё равно оказался не готов. Мои пальцы, сжимающие косяк двери, впиваются в дерево так, что оно едва слышно стонет. Я выстраивал эту стену много лет, кирпич за кирпичом, а она рушит ее одним упоминанием мертвеца.

Настя смотрит на меня так, будто видит каждую мою трещину, каждый старый шрам. До сих пор она не выдала, что узнала меня. У меня по вискам проступает холодная испарина. Неужели я так обманулся? Она стала настолько изощренным игроком, что ведет меня к обрыву, ласково улыбаясь?

— Через обоих, — я стараюсь держать тон ровным, хотя голос кажется чужим.

Она откидывается на спинку кресла.

— То есть, ты действительно знал моего мужа. И знаешь, как он погиб.

Я осторожно киваю, чувствуя, как петля затягивается. Главное — не выдать лишнего.

— Ты понимаешь, — продолжает она медленно, — что с точки зрения логики и безопасности мне сейчас стоит просто встать и уйти из этого дома?

— Понимаю.

— И что ты сейчас действуешь против собственных интересов? Можешь оставить свои речи про мою репутацию и светлое будущее. Они звучат фальшиво.

— Да. Действую.

Она смотрит на меня долго, не мигая. В этом взгляде только холодная оценка. Она решает, можно ли опереться на меня в этом шторме, или я — лишь еще один риф, о который она разобьется.

— Тогда я задам вопрос иначе, — ладони скользят по обнаженным плечам, атлас платья едва слышно шуршит. — Что ты потеряешь лично, если это всё выйдет из-под контроля?

Ответ вспыхивает в мозгу мгновенно. Слишком быстро. «Тебя. Я снова потеряю тебя». Но я сдерживаюсь. Вместо этого я просто развожу руками, изображая привычный цинизм:

— Я потеряю возможность влиять на ход событий. Потеряю актив. Потеряю время.

Формально — правда. По сути — самая черная ложь в моей жизни.

Она встает. Медленно, грациозно складывает бумаги в аккуратную стопку. Порядок на столе — способ укротить хаос, бушующий внутри.

— Знаешь, — говорит она, не глядя на меня, — если бы я была моложе и глупее, я бы решила, что ты на меня просто запал. Что это такая странная форма ухаживания. Но самое неприятное в таких ситуациях — когда кто-то начинает решать за тебя. Даже из лучших побуждений.

— Решение всегда остается за тобой. Я лишь создаю условия.

— Пока нет, — она наконец поднимает взгляд. Глаза влажно блестят в свете настольной лампы. — Пока ты просто выбрал сторону. И это делает тебя уязвимым.

Что за женщина! Каждое слово — в десятку. Я действительно выбрал сторону. И не сегодня на фуршете, а гораздо раньше, когда решился на эту авантюру с сапфиром. Я просто до этого момента успешно лгал самому себе, что всё это — ради дела.

Медленно убираю руки за спину, чтобы не поддаться безумному импульсу подойти и коснуться. Бежать некуда. Она здесь, в моем доме. В зоне, которую я привык считать контролируемой. И именно поэтому я впервые за много лет чувствую себя без прикрытия.

Я замечаю, как она внутренне дрожит. Первый импульс — сделать шаг к ней, второй — замереть. Я смотрю на ее ключицы, на узкую полоску кожи над краем платья — и слишком поздно понимаю, что уже несколько секунд не дышу. Внутри всё скручивается в тугой, пульсирующий узел.

— Ты боишься за меня? — она снова считывает меня, как открытую книгу.

— Я хочу минимизировать риски, — повторяю как мантру.

— Ты всегда так тщательно подбираешь слова, Егор?

— Только когда ставка слишком высокая.

— Я — ставка? — шепчет она потрясенно.

Молчу. Иногда молчание — единственный честный способ не выдать тайну. Она отступает первой, возвращаясь к документам как к спасительной соломинке. Но между нами уже всё изменилось.

— Я остаюсь здесь на ночь, — говорит она, лихорадочно перебирая листы. — Мне нужно выписать цепочки имен, сопоставить даты. Пока картина не рассыпалась окончательно.

— Постараюсь не отвлекать тебя.

— Я остаюсь здесь, потому что сейчас это единственное место, где я могу работать, — она на мгновение запинается.

“И где я не одна”, — читаю я в ее глазах.

И именно в этот момент мой телефон в кармане начинает вибрировать. Настойчиво. Я не сразу реагирую. Хочу продлить этот момент нашей странной, болезненной близости.

Но вибрация повторяется. Коротко. Трижды. Сигнал тревоги.

Бросаю взгляд на экран. Сообщение от службы безопасности: “Внешнее наблюдение. Камеры за периметром. Источник не идентифицирован. Работают профессионалы. Дрон замечен над северным крылом”.

Она всё понимает мгновенно.

— Что случилось?

— Пока ничего критического. Но кто-то решил, что наш разговор — не совсем частный.

В этот момент тренькает ее мобильный. Она смотрит на экран, и ее лицо бледнеет. Она протягивает мне телефон. На фото — мы в этом самом кабинете. Ракурс через окно, снято с дрона. Качество идеальное. Мы стоим так близко, что наши тени сливаются в одну. Любой, кто увидит это фото, решит, что у профессора Стебловой и мецената Волгина роман. Кто-то очень старательно уничтожает ее репутацию еще до того, как я позволил себе прикоснуться к ней.

— Ты знаешь, кто это прислал? — спрашиваю я, чувствуя, как внутри закипает холодная ярость.

— Нет. Номер скрыт.

— Кто знает про “Синего Монаха”? Кроме нас?

— Марк, — она пожимает плечами, но в этом жесте нет уверенности.

— И мой маклер. Похоже, в игру вступила третья сила. Нас пытаются запугать.

— Значит, мы всё делаем правильно, — она пытается усмехнуться, но я вижу страх в ее глазах.

— Нам не дадут работать спокойно, — я убираю телефон. — Теперь они знают, что ты здесь. Тебе нельзя выходить, пока не зачищен периметр.

— Ты предлагаешь мне прятаться?

Вместо ответа я подхожу к окну и нажимаю кнопку. В абсолютной, звенящей тишине звук опускающихся стальных роллет напоминает камнепад.

Теперь мы отрезаны от мира, от назойливого кащея Эйсмана, от объективов дронов. Только я, она и эта ночь, которая внезапно стала слишком тесной для двоих.

— Мы не прячемся, — говорю я, оборачиваясь к ней. — Мы заставляем их подойти ближе.

8 Анастасия. Нет, нет, нет

Поначалу общество молча работающего Егора даже мотивировало и давало ту редкую степень концентрации, которой мне так не хватало в суете последних дней. Но когда стрелки часов перевалили далеко за полночь, я понимаю, что мой внутренний ресурс исчерпан до самого дна.

Я измотана не столько распутыванием бесконечных, похожих на липкую паутину последовательностей в ворохе документов, сколько густой, непроходящей тревогой. Она сидит где-то в основании черепа, заставляя меня постоянно прислушиваться к тишине за тяжелыми шторами. Не жужжит ли там очередной дрон? Не затаился ли кто-то в тени осенних деревьев?

Егор предусмотрительно опустил стальные жалюзи еще в начале вечера, но я всё равно подсознательно жду подвоха. Слишком много событий для одного дня.

Этот уютный дом с его едва уловимыми запахами — воска, теплого дерева и чистого белья — постепенно начинает убаюкивать меня. Свет в коридоре, управляемый какими-то невидимыми датчиками, сам собой становится мягче, переходя в глубокий янтарный спектр. Верхний свет в кабинете Егор тоже приглушил, оставив лишь рабочую зону лампы, чтобы ничто не отвлекало от главного.