— Тише, тише... — принимаю ее удары на себя.

Поделом. Я виноват во всём.

Наконец нахожу источник крови. Ее ладонь и запястье густо иссечены. Порезы мелкие, но их много, кровь не унимается. Нужна давящая повязка. Срочно.

Срываю с себя рубаху, выхватываю из бокса подлокотника нож, подрезаю край и с треском рву ткань на широкие полосы. Успокаиваюсь только тогда, когда ее рука до самого локтя превращается в кокон. Кровь перестает проступать сквозь ткань.

Выдыхаю. На мгновение прижимаюсь лбом к ее плечу — просто чтобы почувствовать, что она здесь. Живая.

Затем перебираюсь за руль. Включаю зажигание и замираю.

Бежать некуда.

И все равно бью по газам.

Через пару километров вспоминаю про прабабкину дачу. Про эту берлогу не знает даже мой куратор. Но все равно гоню машину в противоположном направлении, чтобы сбить всех с толку.

— Где твой мобильник? — спрашиваю я, когда мы уже мчимся по автостраде за городом. — Надо из него достать батарею.

— Остался в Гохране на КПП, — едва различимо отзывается она.

Одной проблемой меньше. Я рывком достаю из кармана свой аппарат. Бросать его в окно нельзя — засветится на обочине и выдаст траекторию. Удерживая руль левым коленом, я нащупываю защелку на корпусе. Короткое, злое усилие, хруст пластика — и тяжелый литиевый прямоугольник падает на коврик. Всё. Теперь мы просто тень на асфальте.

Теперь можно. Разворачиваю машину на 180 градусов и снова набираю скорость.

К четырем часам утра мы пересекаем границу Одинцовского района. Москва осталась позади пылающим, предательским ульем.

Мы сворачиваем на едва заметную грунтовку за Луцино. Колеса проворачиваются в глубоком слое сухой хвои, машина идет тяжело, будто нехотя. Но здесь, за стеной корабельных сосен, нас не найдет ни один спутник.

Я глушу мотор. Здесь царит иная тишина.

Помогаю Насте выйти и отношу ее в дом: она едва держится на ногах.

— Ни с места, — приказываю я, усаживая ее в кресло.

Первым делом задергиваю тяжелые шторы и включаю старый торшер. Его теплый, желтоватый свет делает её лицо еще более бледным.

Потом к колодцу. Ведро с грохотом плюхается о ледяную воду, и этот звук сам по себе отрезвляет.

Возвращаюсь с тазом. Нужно отмочить перевязку — лоскуты моей рубашки присохли к ране намертво.

В домашней аптечке — хлам: старый пенициллин, который давно превратился в бесполезный порошок, выдохшийся йод и марганцовка в бумажном треугольнике.

Спускаюсь в погреб. Там, в рядах солений, нахожу дедовский самогон — чистый как слеза и злой как черт.

— Оставь меня в покое, Егор, — шипит она, когда я опускаюсь перед ней на колени. — Ты предал меня там.

— Потом будешь ненавидеть. Сейчас дай руку, — я осторожно касаюсь её запястья. — Все остальное потом. Будет больно, — предупреждаю об очевидном.

Мои руки… черт, они дрожат. Впервые в жизни. У меня ходуном ходят пальцы, когда я вижу ее кровь. Мне невыносимо стыдно за то, что в пылу погони я забыл про нормальную аптечку в багажнике, и теперь приходится отмачивать это безобразие.

Зубами вытаскиваю пробку и начинаю лить жидкость прямо на присохший кокон из моей рубашки. Запах сивухи, хлеба и хмеля заполняет комнату.

— Пусти! — она пытается вырвать ладонь, но я держу крепко.

Ткань рубашки начинает “оттаивать”, наливаясь тяжелой бурой влагой. Я вижу, как Настя зажмуривается, как ее пальцы судорожно сжимают обивку кресла.

— Ты смеялся… — хрипит она, и в её голосе уже не злость, а надрыв. — Ты стоял там и смотрел, как он…

— Я смотрел на тень за его плечом, Стаси. Я ловил момент, когда смогу выстрелить, не задев тебя. Если бы я начал сопли жевать, мы бы оба сейчас остывали на том асфальте.

— Ты изверг, — шепчет она, но руку не убирает.

Ткань шипит, впитывая алкоголь. Я аккуратно, миллиметр за миллиметром, начинаю отделять заскорузлый хлопок от ран, подрезая края ножницами.

— Прости... — шепчу я, замечая, как по ее щекам катятся слезы, оставляя дорожки на чумазом лице. — Еще немного.

Наконец последний лоскут падает на дощатый пол. Я смотрю на ее ладонь — багровую, иссеченную, но чистую. Самогон сделал свое дело. Теперь она в относительной безопасности, если не считать того, что нас ищет половина мира.

Я бережно обрабатываю раны. Она сыплет проклятиями, а я молча бинтую ее заново — на этот раз стерильно, правильно. Но запястье уже начало опухать.

— Нужно холодное, — я снова лезу в погреб и выуживаю банку соленых огурцов. — На, приложи.

Я протягиваю ей банку, и это становится последней каплей.

— Ты издеваешься?.. Огурцы?! — она вскидывается, в ее глазах вспыхивает неистовая, дикая ярость. — Ты чуть не скормил меня своим волкам, притащил в этот склеп и предлагаешь мне лечиться огурцами?!

Она замахивается и запускает банкой в меня. Я перехватываю и толкаю стекло по кругу вниз. Банка скользит и ухает на ковер, а я рывком притягиваю Настю к себе.

— Хватит! — рычу я.

— Ненавижу тебя! Ненавижу твой холод, твои тайны, твою…

Я знаю, что этого нельзя. Ни сейчас. Ни с ней. И всё равно накрываю её рот своим, обрывая крик на полуслове.

Это не нежность и не извинение. Это схватка, попытка выжечь из памяти последние часы. Настя бьет меня здоровым кулаком в плечо — раз, другой, — а в следующую секунду её пальцы, всё еще пахнущие спиртом и кровью, зарываются в мои волосы, сминая их и притягивая меня к себе с отчаянием приговоренной.

16 Анастасия. Это не любовь

Всю дорогу сюда я не могла оторвать взгляда от его торса. Неоновые огни панели управления в машине подсвечивали его силуэт, где блики и тени перетекали друг в друга, как цветные пятна в черном опале. Под убаюкивающий гул мотора это действовало, как гипноз.

Машина натужно гудела, пробираясь по дикой местности. Дороги не видно. Я смотрела на напряженные мышцы его плеч и спины, на его коротко стриженный и упрямый затылок, и у меня тоже непроизвольно все сжималось.

А когда я снова оказалась у него на руках, меня торкнуло, что это третий раз за последние два дня, когда он переносит меня через порог.

— Оставь меня в покое! — умоляю я, потому что теряю способность мыслить трезво.

Ради меня он порвал на лоскуты свою рубаху и с тех пор будто не чувствует холода. Реальность двоится, сбивает меня с толку. Я должна убедиться в том, что он настоящий, что он здесь. Что это не призрак из моих снов.

Впрочем, шок от его прикосновений к моим ранам вполне реален. И я кричу на него. Не столько от боли, сколько, чтобы скрыть свои истинные желания. И от него, и от себя.

— Ты изверг, — лишь плотнее сжимаю пальцы, ногти впиваются в его плечо.

Пусть думает, что это рефлекс от саднящих порезов. Пусть до него дойдет, что это он виноват. Пусть знает свое место!

Его кожа остыла на ветру. Но под ней все гудит от бешеного ритма сердца, который теперь вколачивается в мою ладонь.

Этот температурный диссонанс выбивает из меня остатки логики вместе со слезами. Его тело лжет и в ту же секунду выдает всю правду: нас обоих мучит холод от близости смерти, и внутренний пожар. И этот контраст действует на меня сильнее любого заклинания.

Сопротивляюсь из последних сил, взрываюсь яростью и на него, на себя, с моих губ срываются жестокие слова и… он атакует.

Стремительно.

Внезапно.

Его губы — это захват территории. Я это понимаю. И все равно отвечаю.

Бью его в плечо и ненавижу себя за то, что мой удар превращается в судорожное объятие.

В голове пульсирует трезвая, колкая мысль: “Не смей. Это манипуляция. Он просто использует проверенный способ, чтобы ты замолчала”.

Я знаю, как это работает. Мужчины вроде Волгина не просят о прощении словами — они берут его силой, заставляя твое тело предать твой разум.

Вкус соли и железа на его губах — моя кровь или кровь того, кого он убил пару часов назад? Мне должно быть противно. Но вместо этого я тянусь к нему, как к единственному источнику кислорода в вакууме.