— Барс присмотрит.

— Барс пойдет спать, — отрезает врач. — Но, строго говоря, для мышц это сейчас лучшее лекарство. Магний вытянет из тканей токсины и поможет снять спазм, — он поворачивается ко мне. — Справитесь? Каждые десять минут проверяйте, не заснул ли он. Если начнет бредить или прерывисто дышать, кнопка экстренного слива справа под рукой.

Вопрос звенит у меня в ушах так, будто мне только что вручили не инструкцию, а чужую жизнь. Справлюсь? Смотрю на свои руки — дрожат. Это не укрывается от взгляда Лазаря. Он достает из саквояжа тюбик, холодовый пакет и блистер таблеток.

— Мазь два раза в день. Холод сейчас. Обезболивающее после еды. И покой.

— Покой, — эхом отзываюсь я, глядя на сизую гематому.

Егор переводит на меня тяжелый, воспаленный взгляд.

— Не начинай, Настя.

— Я ничего такого не сказала.

— Ты орешь. У тебя в глазах уже целое отделение реанимации и расписание прогулок по саду, — он делает попытку усмехнуться, но это превращается в судорожный вздох.— Я пойду в капсулу. И пойду сам.

Лазарь окидывает меня беглым взглядом, потом вперивается в Егора, мрачнеет и бросает на стол банку вазелина.

— Если на нем есть хоть одна царапина, — обращается он ко мне, но избегает смотреть в глаза, — замажьте этим. Слоем в палец. Иначе от соленой воды он взлетит до потолка, несмотря на отбитые ребра.

Пока док укладывает свои вещи в саквояж, повисает какое-то неловкое молчание, потому что он явно выглядит недовольным. И я отчего-то чувствую себя виноватой.

— На связи, — бросает он угрюмо, не поднимая головы, и выходит из комнаты.

Барс выходит следом, на мгновение задержавшись в дверном проеме. Его взгляд, тяжелый и предостерегающий, на секунду прикалывает меня к месту, а затем дверь слабо щелкает. И мы остаемся одни.

Когда смолкают шаги и звук удаляющегося мотора, нас оглушает тишина. И она кажется поразительно чужеродной после сумасшедшей гонки. Я все еще ощущаю себя пустоголовой, как осенняя муха, бьющаяся в стекло чисто по инерции. И не понимаю, что надо делать.

Егор с усилием садится на диване, а потом встает слишком резко. На мгновение темнеет глазами, и я уже дергаюсь к нему, но он останавливает меня жестом и удерживается сам.

Стягивает с себя остатки водолазки и бросает на диван к другим обрезкам. Потом берет со спинки дивана темный халат, набрасывает на плечи, но не завязывает. Голая грудь остается открытой, и я очень стараюсь не смотреть туда чаще, чем позволяют приличия, медицина и здравый смысл.

Наконец, я выдыхаю, сбрасываю куртку на спинку кресла, беру вазелин со стола и подхожу к нему.

— Тебе придется опереться на меня, — заявляю твердо, глядя ему в глаза.

Он притягивает меня здоровой рукой за плечо и прижимает к боку. Я обхватываю его за талию. Шелк скользит, и мне приходится поднырнуть под халат. Егор невыносимо горячий.

— Только не торопись, — почти умоляю его. — Если ты рухнешь по пути, я не смогу тебя поднять.

— На стене, в коридоре, есть коммутатор для связи со службой безопасности. Но я надеюсь, нам не придется никого звать.

К моему облегчению, Егор, и в самом деле, делает небольшие шаги и не торопится. Но шагает он очень неуверенно, поэтому я выдыхаю только тогда, когда мы переступаем порог ванной комнаты.

Капсула, похожая на футуристический космический корабль, после нажатия стартовой кнопки начинает гудеть и качать воду. Меня пробирает озноб от одного воспоминания о том, что тут приключилось в прошлый раз.

— Раздевайся, — стараюсь придать голосу командирский тон, но он все равно выдает предательскую хрипотцу. — Я должна тебя осмотреть.

Он стоит передо мной, титанически огромный, и не шелохнется. Тогда я подхожу к нему и дергаю за рукава вниз. Шелк слетает с него и с оглушительным шелестом ложится к ногам.

В его глазах плещется темное, настороженное любопытство. Помогать мне он, видимо, не собирается. Только мышцы медленно перекатываются под кожей, живот вздымается и опадает, как сонное море на рассвете.

Мне ничего не остается, как самой взяться за ремень его брюк и не думать о том, что дрожат у меня уже не только пальцы.

47 Анастасия. Пост номер один

Металл пряжки нервирует пальцы холодом, контрастируя с жаром его кожи. Я чувствую, как под моей ладонью дрогнула мышца на его животе — короткий, рваный спазм, который выдает его сильнее любых слов. Егор молчит, но его присутствие заполняет всю комнату, вытесняя воздух.

Расстегиваю ремень и пуговицы, и вдруг понимаю: он же обут.

Егор прослеживает мой взгляд, и уголок его губ дергается вверх. В глазах читается: “Что ж, профессор, сама начала, сама и заканчивай.” Усмехаюсь этой мысли и опускаюсь на колени. Кафель обжигает холодом, но я его почти не чувствую — только жар, исходящий от Егора, горячит лицо.

Перед глазами — его тяжелые, побитые жизнью берцы. Мои пальцы касаются шнурков. Они жесткие, въевшаяся грязь царапает кожу, и я чувствую, как сильно дрожат мои руки. Это нелепо. Я — взрослый человек, ученый, но сейчас я чувствую себя так, будто совершаю священнодействие.

Егор молчит. Его тишина давит на плечи сильнее, чем если бы он кричал. Я чувствую его взгляд на своей шее — тяжелый, лихорадочный. Чтобы удержать равновесие, он опирается ладонью на мое плечо. Когда я наконец стягиваю первый ботинок и отставляю его в сторону, Егор делает резкий, прерывистый вдох сквозь зубы.

— Настя, — его голос звучит так, будто он долго молчал под палящим солнцем.

Хрипло, на грани шепота.

Я не поднимаю головы. И берусь за второй ботинок.

— Молчи, Егор. Просто молчи.

Когда я справляюсь со вторым ботинком и касаюсь его лодыжки, Егор запускает пятерню в мои волосы, поглаживает, как кошку, и пропускает их сквозь пальцы. И эта неуклюжая ласка кажется мне интимнее любого поцелуя.

Глаза на секунду застилает моим собственным жаром. Меня слегка ведет, поэтому поднимаюсь, цепляясь за него. И когда наши взгляды пересекаются, мне кажется, что пол уходит из-под ног.

— Сначала голову, — шепчу я.

В ответ он склоняется так низко, что его макушка утыкается мне в грудь. Когда моя ладонь ложится ему на затылок, Егор шумно втягивает в себя воздух. И я тоже. Жадно хватаю ртом запах его волос, которые ерошу против роста в поисках возможных ран. Упрямые, льнут к пальцам. Я ищу ссадины, но нахожу только бешеный, четкий ритм пульса у основания его черепа.

Егор вздрагивает под моими руками, будто впервые позволил к себе прикоснуться.

Заставляю его выпрямиться. Пальцы скользят по лбу, по вискам, скулам, шее. Он шумно дышит через нос. А я стараюсь сконцентрироваться на сантиметрах его кожи и не отвлекаться. Чтобы унять дрожь, веду по его руке ладонью и вдруг замираю.

На внутренней стороне предплечья, прямо у локтевого сгиба кожа кажется неровной. Тонкие белые линии, которые я почти приняла за царапины, вдруг складываются во что-то иное. Шрам? Клеймо? Нет. Парусник и ровные, выверенные белые буквы с тонкой красной “тенью”. Отстраняюсь и читаю слово “Дыши”.

Сердце спотыкается. У меня перехватывает дыхание: когда-то у меня была старая зажигалка с такой надписью. Поднимаю глаза. Егор уперся взглядом в стену, и челюсти сжаты так, что под кожей перекатываются желваки.

Хочу что-то сказать, но не получается проглотить колючий ком. И я просто прижимаюсь губами к его груди, а потом ухожу ему за спину. Утыкаюсь лбом меж его лопаток и дышу через рот.

Двадцать лет он носил это на коже. Пока я жила в уверенности, что между нами ничего нет, что его нет. Все это время. Каждый день. Он смотрел на меня сквозь пропасть между нами и беззвучно просил меня жить.

Все это время.

Черт. Глаза жгут слезы, но расплакаться сейчас — большая ошибка.

От его спины идет такой жар, что мне трудно дышать.

Его запах пробирается через гортань и будоражит мои нервы. Ярко, безжалостно, намного сильнее, чем парфюм. Я стою, уткнувшись лбом в его лопатки, и чувствую, как по моим щекам все-таки ползет соленая вода. “Справитесь?” — строго спрашивает Лазарь в моей голове. Шмыгаю носом и зажимаю эмоции в кулак.