— Спасибо, — я с трудом нахожу в себе силы заговорить.

— Не за что. Не выношу, когда показную преданность предъявляют как счет к оплате, — он предлагает мне локоть. — Вы хотели видеть документы, Анастасия Петровна. Мое предложение в силе.

Он ведет себя безупречно. Никаких намеков на публичный выпад. Никаких издевок.

— Да, — моя ладонь ложится на рукав его пиджака.

Гладкая, дорогая шерсть, под которой чувствуются крепкая рука.

— Едем?

Понимаю ли я, что творю? О да. Ехать ночью в дом к мужчине, который час назад угрожал моей карьере — это за гранью логики. Но я не могу иначе. Мне нужны ответы.

— Поехали, — говорю я, и это слово отрезает меня от прежней версии собственной жизни.

Мы выходим на крыльцо. Ночной воздух, влажный и прохладный, отрезвляет и позволяет прийти в себя. К нам тут же подлетает охранник с зонтом, но Егор останавливает его коротким жестом. Он поворачивается ко мне, и в свете оранжевых фонарей я вижу странный, лихорадочный блеск в его глазах.

— Знаете, профессор, — он наклоняется к самому моему уху. — Я на самом деле восхищаюсь вашей смелостью. Но ответьте на один вопрос: вы уже решили, что будете делать, если выяснится, что вся ваша жизнь, вся ваша память — это всего лишь декорация? Я не строил ее, профессор. Но, кажется, мне придется первым сорвать занавес.

Он открывает дверь тяжелого черного автомобиля, и я сажусь в салон, понимая, что обратного пути больше нет.

6 Анастасия. Наедине

Безрассудство принято считать привилегией юности, но азарт, который лихорадит меня сейчас, горький и абсолютно взрослый. Возможно, так чувствует себя человек, добровольно шагающий в самый эпицентр шторма, зная, что берег уже давно скрылся из виду.

Сергей, мой покойный муж, потратил всё, что у нас было, — и деньги, и время, и саму жизнь — в погоне за призраками. Исчезнувшие камни Романовых, распроданные после семнадцатого года за станки, валюту и чужие политические удобства, были для него в меньшей степени драгоценностями. Он называл их ранами на теле истории.

Я тогда думала, что он преувеличивает, пока одна из этих ран не убила его

В его поисках был свой шарм: встречи с разорившимися аристократами в пыльных замках, тайные аукционы. Но если с официальными владельцами мы пили чай из тонкого фарфора, то с дельцами Сергей встречался один на один, в темных переулках и сомнительных офисах.

У меня мороз по коже от одной мысли, в какую воронку я сейчас затягиваю саму себя. В какой-то мере Марк прав: такая же судьба может настичь и меня, стоит мне обнародовать мою гипотезу. Может, именно поэтому он так неистово возражал? Защищал меня или… что-то другое?

Мы быстро выезжаем из города. Егор ведет машину уверенно, агрессивно, без суеты. Как будто кто-то выключил мир одним коротким движением: щелчок — и витрины, голоса, рекламные огни глохнут. Машина мчится по кольцевой, а я смотрю в боковое стекло. Отражение салона накладывается на ночную мглу, и получается странная двойная экспозиция: я вижу себя, прозрачную, летящую сквозь темноту подмосковных лесов, и в то же время чувствую кожаное сиденье под собой.

Марк всё еще стоит перед глазами. Этот момент, когда я вдруг поняла: он уже не предлагает дружбу, он требует подчинения. И у меня снова перехватывает дыхание. Хмурюсь и комкаю ремешок сумки. Кожа поскрипывает, нарушая тишину салона. Я до сих пор ощущаю его стальные пальцы на своей коже, и шоковый паралич снова расползается по рукам.

Егор не смотрит на меня, и я благодарна ему за это. Он оперся виском на костяшки пальцев, сосредоточенно глядя на дорогу. В его позе нет напряжения, но есть огромная, сконцентрированная мощь.

Я ловлю себя на том, что сравниваю их.

Марк всегда заполняет пространство собой — словами, советами, избыточной заботой, за которой всегда скрывается длинный счет его благодеяний.

Егор — другой. Он оставляет пустоты. Он дает мне замолчать. И в этой тишине я неожиданно начинаю слышать саму себя.

Я чувствую его присутствие всем телом, словно между нами натянута невидимая струна. Это не липкое давление, от которого хочется сжаться в комок, а низкочастотная вибрация, под которую невольно подстраивается мой пульс.

Дом появляется внезапно — без пафосных позолоченных ворот, без шеренг охраны. Четкие линии современной архитектуры, стекло и бетон, спрятанные за чередой оголившихся по осени деревьев. Архитектура аскета. Или человека, который не позволяет читать себя по фасаду.

Егор глушит двигатель. В тишине слышно, как постукивает остывающий металл. Он предлагает руку. А потом распахивает массивную входную дверь и приглашает жестом:

— Чувствуй себя как дома.

Я не понимаю, почему он перешел на “ты”, но во мне нет сопротивления. Слишком много всего произошло за последние три часа, чтобы цепляться за формальное “вы”.

Правду сказать, в другой ситуации я бы возмутилась. Панибратство — не в моем вкусе. Но после “ты обязана” от Марка его спокойное “чувствуй себя как дома” почему-то звучит как открытая дверь, а не как захват, о котором предупреждали.

Внутри прохладно и пахнет… удивительно. Запах хлопка или льна, дорогой древесины и сладковатой амбры окутывает меня, выманивая искреннюю, почти детскую улыбку. Отчего-то сразу приходит мысль, что здесь совсем недавно топили камин.

Егор снимает пальто, бросает его на скамью, а потом делает шаг ко мне. Я на секунду забываю, как дышать. Его пальцы не касаются моей шеи, когда он тянется, чтобы помочь мне раздеться, но я инстинктивно дергаюсь в сторону. Под пальто на мне только это атласное платье, обнажающее плечи, и тонкая полоска кружева. Я чувствую себя слишком беззащитной рядом с ним.

— Нет, — уклоняюсь я от помощи, — спасибо.

Его брови удивленно ползут вверх, в глазах мелькает искра — насмешка или понимание? — но мгновение спустя он снова становится непроницаемым.

— Как хочешь. Документы в кабинете, — он указывает вглубь коридора. — Но можем сначала выпить чаю. Тебе нужно согреться.

— Нет, — выпаливаю я слишком резко. — Лучше сразу к делу.

Реагирую так, будто меня ведут на допрос. Но Егор, кажется, именно этого и ожидал.

Кабинет оказывается большим, но совершенно не перегруженным вещами. Он стерилен, как операционная. Массивный стол у окна, стеллажи, папки. Никаких личных фотографий на полках, никаких милых безделушек. Только функциональность. Это место человека, который привык принимать решения в одиночку. Здесь всего одно рабочее кресло, если не считать глубокого кожаного дивана у стены.

— Присаживайся, — Егор отодвигает тяжелое кресло, приглашая меня за стол, и включает настольную лампу.

Теплый круг света выхватывает из темноты поверхность стола. Сам он поддергивает рукава рубашки, обнажая сильные предплечья с четко прорисованными венами. Склоняется к нижнему ряду шкафа. На стол ложатся папки. Одна, вторая, третья. Тяжелые, пахнущие старой бумагой.

— Начни с этой. Здесь Прованс, сороковые годы.

Я открываю первую папку, и через пару минут всё — и страх, и Егор, и вечерний скандал — отступает. Я снова в своей стихии. Мир сужается до дат, водяных знаков и почерков.

— Это копии? — спрашиваю я, не поднимая головы, кончиками пальцев касаясь шероховатого листа.

— Часть — оригиналы. Часть — сканы высокого разрешения. Подлинность каждой бумаги проверяли дважды лучшие юристы.

Страница за страницей… и я вдруг понимаю, что держу в руках архив, за который Сергей отдал бы десятилетие жизни.

— Стоп. Я не понимаю. Кто-то вел расследование происхождения этого камня параллельно с моим мужем? То есть, когда сапфир попал ко мне на экспертизу, вам уже было ясно, что это? И вы всё равно рискнули?

Взгляд Егора в полумраке кабинета кажется мне пугающе глубоким. Он молчит, и это молчание красноречивее любых слов. Он пришел ко мне именно за этим: чтобы я, со своим именем и безупречной репутацией, легализовала эту историю.