— Ты в порядке? — он шагает навстречу и заглядывает в глаза.

— Да, — отвечаю на автомате. — Более чем.

Он смотрит на меня внимательно. Как будто сверяется с каким-то тайным прогнозом, который сам же и составил.

— Ты врешь, Настя, — в его голосе проскальзывает покровительственный тон, который я всегда ненавидела.

Я раздраженно усмехаюсь, пытаясь пройти мимо него.

— Ты сегодня особенно наблюдателен. Поздравляю.

— Потому что сегодня ты особенно не ты.

Мы отходим к высокому окну в галерее за фуршетным залом. Здесь тише. Музыка доносится приглушенно, как из другого измерения, где люди всё еще умеют просто радоваться жизни. За стеклом — вечерний город, мириады огней, спешащие машины. Огромный мир, которому нет дела до нашего маленького апокалипсиса.

— Настя, — Марк берет меня за локоть, требуя внимания. — Признайся в этом хотя бы себе. Он тебя задел. И ты ведешься на дешевую провокацию.

Отворачиваюсь к окну. Ответ мне самой категорически не нравится.

Стараюсь держать голос ровным, хотя внутри уже клокочет лава:

— Это моя работа. Мой профессиональный конфликт. И мои решения.

— Вот именно! Твои! — неожиданно жёстко парирует он. — Но ты сейчас ведёшь себя так, будто ты впервые увидела плохого парня с пачкой денег. Возьми себя в руки, пока ты не наделала глупостей.

Я дергаюсь, как от удара током, и резко оборачиваюсь к нему.

— Прекрати немедленно. Ты переходишь границы.

— Нет, — он подступает еще ближе, вторгаясь в мое пространство. — Я видел тебя тогда, после смерти Сергея. И вижу сейчас. Это один и тот же шальной взгляд — горящий, растерянный, опасный для тебя самой. Я не позволю тебе снова разрушить всё, что мы строили эти годы.

— Ты не имеешь права…

— Имею! — перебивает он, и в его глазах вспыхивает фанатичный блеск. — Потому что я единственный, кто был рядом. Кто собирал тебя по кускам. Я за тебя. Всегда. И тогда, и сейчас.

Его слова вибрируют между нами тяжелым рикошетом. У меня нет оснований не верить ему. За эти годы Марк стал моей тенью, моей опорой, моим единственным доверенным лицом и другом. Но сейчас я каждым нервом сопротивляюсь этой его удушающей заботе.

— Волгин опасен, — продолжает он, понижая голос до заговорщицкого шепота. — У него к тебе особый, хищный интерес. И, что хуже всего — у тебя к нему тоже.

— Не смей, — шепчу я, чувствуя, как слезы предательски жгут глаза.

— Ты всегда говорила, что тебе нравятся только взрослые мужчины, — он произносит это медленно, будто вбивает гвозди. — Надежные. С холодным умом, как у Сергея. А не эти… мальчики, играющие мускулами и связями. Тебе сорок два, Настя. Опомнись.

Внутри всё сжимается в тугой узел.

— Он не мальчик, — вырывается само собой.

И в этот миг я понимаю, что выдала себя. Марк долго смотрит на меня, и в его взгляде я вижу смесь торжества и жуткой обиды.

— Он же лет на семь тебя младше, Настя! Это же смешно! Ты для него просто статусная игрушка.

— Неправда… — я чувствую, как жар заливает лицо. — Ты просто хочешь сделать мне больно.

— Значит, дело не в моих словах, а в том, что ты сама это чувствуешь, — он усмехается, и эта улыбка — самая горькая вещь, которую я видела. — Я всё время слепо верил, что уважаю твой выбор. Что я просто… не подхожу под твои высокие стандарты. Слишком молодой для тебя. Слишком скучный. А оказывается, ты просто выбирала не меня. Все эти годы я был для тебя просто удобной мебелью.

Его слова — кипящий сироп, который невозможно мгновенно смыть. Пусть наполовину, но это правда. И эта правда невыносима.

— Ты мой лучший друг, Марк.

— Друг?! — он наклоняется к самому моему лицу. — Тогда слушай! Он не про компромиссы, Настя. Он про захват. Такие люди не ведут переговоры, они без спроса занимают территорию, ломают волю и подчиняют.

Я закрываю глаза, пытаясь отгородиться от его голоса, но темнота только усиливает удар. Где-то рядом джаз-банда начинает играть что-то бодрое. Праздник продолжается, пока здесь, в тени колонн, рушится моя многолетняя иллюзия безопасности.

Та же уверенная жесткость. Та же забота, от которой невозможно дышать. Тот же спокойный, почти ласковый приговор: я знаю лучше, ты сейчас не в себе, сделай, как я говорю.

Сергей говорил так, когда ставил точку в споре. Он лишал мои слова веса и смысла — мягко, разумно, безупречно. А потом я еще долго не могла понять, в какой момент мое решение потеряло смысл, в какой момент его решение стало моим.

Музыка за колоннами плывет, смех становится глухим, лица — размытыми пятнами. Марк что-то говорит, но я слышу уже не фразы, а приказ, знакомый до тошноты: Стой. Молчи. Доверься.

Внутри всё холодеет. Я хочу возразить, но мысль обрывается на полпути. Тело снова делает то, чему его когда-то научили: замирает.

— Он утверждает, что камень легален, — моя язык едва ворочается, когда я пытаюсь вернуть разговор в деловое русло, хватаясь за него, как за спасательный круг. — Если документы существуют, я обязана их увидеть. Это мой долг как эксперта.

— Уж не собираешься ли ты к нему домой прямо сейчас? — Марк бледнеет так сильно, что кажется почти прозрачным.

— Я поеду туда, где лежат бумаги. Это работа.

Его лицо стремительно багровеет. Он шумно сопит, сверля меня глазами, полными невысказанной ярости. Он зажмуривается, втягивает голову в плечи, будто пытается сдержать вопль.

— Ты опять выбираешь самый сложный путь, Настя, — наконец выдыхает он.

— Потому что простой — почти всегда ведет в тупик.

Глаза Марка недобро блестят, когда он встречает мой взгляд.

— Ты ведь понимаешь, чем это закончится? Он поиграет с тобой, использует твою подпись и пойдет дальше. А ты опять останешься на пепелище. И угадай, кто будет тебя вытаскивать? Опять я? — его речь снова становится напористой, в голосе сквозит металл. — Я столько лет был рядом. Вытирал твои слезы, охранял твой покой…

— Остановись! — я не хочу слушать этот поток обвинений, но он внезапно хватает меня за запястье.

Крепко. До боли.

— Ты обязана мне! Хотя бы за мою преданность! Ты никуда не поедешь!

Я смотрю на его пальцы, сжимающие мою руку, и стремительно теряю почву под ногами и ощущение реальности.

— Она ничем вам не обязана, — раздается голос, от которого по моей коже пробегает ледяная судорога.

Егор Волгин стоит в двух шагах. Он кажется еще выше и массивнее в этом полумраке галереи. Руки заложены за спину, плечи развернуты — монументальная фигура, излучающая абсолютную, холодную угрозу.

— Простите? — Марк часто моргает, но хватку не ослабляет.

Даже наоборот. Его ногти впиваются в мою кожу еще сильнее.

— Руки убери, — повторяет Волгин приглушенным тоном, в котором ощутимо вибрирует угроза.

При этом он держится спокойно. Его повадка выглядит почти лениво.

— Стаси тебе ничего не должна. Ни объяснений, ни ответных чувств, ни, тем более, подчинения.

Меня прошивает насквозь. Так меня называли только в той, другой жизни, которую я похоронила. Сначала мама. Потом Сергей. Откуда он знает это имя? Почему сейчас?

Слезы, которые я сдерживала, всё-таки прорываются, застилая зрение. Ладони моментально леденеют, а сердце пускается в неровный, рваный галоп.

Во взгляде Волгина не читается ни капли сочувствия, но там откуда-то проступает жесткая, концентрированная поддержка.

— Если позволите, я провожу вас. Если мое вмешательство излишне — я уйду. Решайте.

Невидимые путы, которыми меня связывал Марк своей “заботой”, слабеют.

— Я сама решу, — говорю я, заглядывая Марку прямо в глаза, и мой голос звучит на удивление твердо, — с кем мне ехать, куда, и о чём разговаривать.

Его пальцы разжимаются медленно, будто они сделаны из ржавого железа.

— Хорошо. Я понял, — звучит глухо.

Он уходит, не оборачиваясь, и его сутулая спина быстро растворяется в толпе гостей. Я остаюсь один на один с человеком, который только что спас меня от моего же прошлого.