1. Анастасия. Синий Монах

Некоторые камни созданы для любования, другие — как смертное проклятие. Ставлю подпись внизу страницы, и рука на мгновение зависает над гербовой бумагой. Этого не может быть.

Снова беру в руки сапфир, и пальцы прямо пекут. Крупный, идеальный васильковый камень с огранкой в форме сердца. Аккуратно поворачиваю его, переношу под лампу вечернего света, и цвет мутирует в бирюзовую „русалку“. Голова кружится от эйфории.

Я не верю в мистику. Я верю в включения, плоскости роста, дисперсию, следы нагрева и человеческую жадность. Но некоторые камни ведут себя так, будто первыми рассматривают тебя.

Надеваю бинокуляры, кручу сапфир. Марк замечает, что я жмурюсь и обескураженно моргаю, и аккуратно отнимает у меня камень. Всматривается.

— Вот она, черт возьми… — сказанное звучит так, будто Марк увидел призрак.

Это он про туманность слева вверху. И тоже в виде сердца. По этой метке его узнает любой, даже после такой огранки.

— Это он, — шепчу я. — “Синий Монах.”

Само имя звучит, как приговор. Мой муж искал его до последнего дня своей жизни. И теперь я держу его в руках.

— Настя, — Марк понижает голос, хотя в лаборатории пусто. — Ты правда хочешь в это лезть? Размеры не сходятся. Огранка новая. История грязная. Настя, это не экспертиза, это капкан.

— Хочу.

На таком камне нельзя зарабатывать. Его надо вытаскивать из частных рук и отправлять туда, где ему место: под охрану, под стекло, в музей.

На столе лежит распечатанный черновик отчета. Формулировка в нем такая, что мне хочется не подписывать, а сжечь страницу целиком. Слишком многое поднимется из прошлого, если я запущу этот механизм.

Марк прав: это дело либо сделает мне имя, либо похоронит его.

Меня передергивает так, что это невозможно скрыть. По счастью, Марк — единственный человек, с которым я могу позволить себе не притворяться „железным профессором“. Его тоже лихорадит. Сегодня ему пришлось перечитывать архивные описания так часто, что он, кажется, начал бредить ими.

— Похоже, твой клиент уже явился, хотя еще четверть часа до назначенного времени, — Марк закрывает альманах и указывает подбородком в сторону переговорной.

Это даже не пунктуальность. Это демонстрация власти.

Между лабораторией и переговорной — двойное стекло. Оно превращает тебя в экспонат. За ним видна часть комнаты: стол, два стула и кофемашина, которую я терпеть не могу: она всегда хрипит, как прокуренный фальцет. И человек у окна.

Высокий. Широкоплечий. Тёмное пальто расстёгнуто, руки сложены на груди. В нём нет привычного почтения, с которым люди заходят в кабинет к эксперту мирового уровня. Есть спокойная уверенность, от которой мне становится не по себе. Словно помещение принадлежит ему, а не мне.

— Ты знаешь его? — спрашиваю я, хотя уже понимаю, что правильный вопрос „Что ты знаешь о нем?“.

— Лучше бы не знал. Волгин. Насколько я понял, он не любит ждать. И… не из тех, кто удовлетворится отказом.

— Прекрасно, — я снимаю перчатки, расправляю плечи. — Я тоже не из тех, кто продает подпись вместе с совестью.

Марк открывает дверь. Я выхожу.

Он реагирует не сразу. Сначала рассматривает мое отражение в стекле и только потом оборачивается.

Эффектный? Пожалуй. Но от такого взгляда хочется выпрямиться, вспомнить все свои регалии и сразу понять: не поможет.

— Профессор, — едва заметно кивает он. Голос низкий, ровный. — Скажете пару слов, прежде чем я заберу камень и бумаги?

Разбежался. Выдавать камень сегодня я не собираюсь.

— Вы владелец предмета?

— Скажем так, полномочный представитель.

Тень улыбки скользит по его лицу и тут же исчезает. Мне не нравится ни его тон, ни то, как он держится, ни то, что он откровенно врет. От одного его присутствия меня морозит.

— Камень природный, — начинаю я, глядя в бумаги. — Сапфир. Вторичная огранка. Следы грубого механического вмешательства. У меня есть основания полагать, что это “Синий Монах”. Утраченное культурное наследие.

— Меня интересует сумма, — обрывает он. — Назовите цифру, которая устроит страховую, и закончим на этом.

Он даже не делает вид, что не понимает, о чем речь.

— Если это действительно “Синий Монах”, — произношу я медленно, — камень подлежит реституции. И страховая в это не войдет.

Волгин усмехается. И что-то в этой усмешке цепляет меня слишком сильно — будто я уже видела ее раньше.

— Если под отчетом будет стоять ваша фамилия, страховая подпишет все, что угодно.

Я чувствую, как внутри закипает злость.

— То есть вы предлагаете мне стать соучастницей кражи?

— Я предлагаю вам быть профессионалом.

— Резать легендарный камень — вандализм.

На секунду в комнате становится очень тихо. Волгин смотрит на меня так, будто я только что оскорбила его лично.

— Озвучьте вердикт.

— “Вероятна принадлежность к утраченной части коллекции императорских драгоценностей...”

— Вероятна, — повторяет он. — Удобное слово. Достаточно громкое, чтобы арестовать камень. Достаточно мягкое, чтобы не отвечать за ошибку.

Он слегка наклоняет голову. В этом движении есть что-то хищное.

— Я обязана заявить о находке. Я не вправе...

— Именно, — перебивает он почти шепотом. — Не вправе.

Он делает паузу, и у меня возникает неприятное чувство. Неприкрытая манипуляция меня не просто злит. Обескураживает.

— Если я правильно понял, вы собираетесь изъять камень против воли владельца, — резюмирует он. — С весьма туманной формулировкой об “историческом наследии”. Это же смешно! Это не в ваших компетенциях. Скажите честно, профессор, вам просто понравился мой камень, и вы решили его прикарманить?

На словах “мой камень” у меня в мыслях звучат фанфары. Вот и весь “представитель”. И то, как он себя ведет…

— Такая вещь не может не понравиться, — намеренно равнодушно пожимаю плечами. — Но никто не давал вам права оскорблять меня в моем же кабинете. Этот сапфир культурная ценность, а не аксессуар для частной сейфовой ячейки.

Его взгляд холодеет.

— Вы дорожите репутацией?

— Теперь вы мне еще и угрожаете?

Я сжимаю папку так, что пальцы сводит.

— Предупреждаю, — говорит он почти устало. — Если этот отчет уйдет с пометкой о реституции, к вечеру у вас не останется фонда. К утру — репутации. Пара звонков. Пара правильных формулировок. И вот уже госпожа Стеблова политизирует экспертизы, выдает эмоции за факты и не вполне устойчива в профессиональных выводах, — он смотрит мне в глаза, не мигая. — Ваше слово против моего ресурса. Угадайте, кто к вечеру окажется профнепригоден.

Я молчу. Потому что, если я заговорю сейчас, то, возможно, швырну ему в лицо папку.

Медленно выдыхаю.

— Тогда зачем вы пришли ко мне? Наверняка, есть другие, более покладистые эксперты.

Он задумчиво изучает мое лицо.

— Мне вас рекомендовали, — говорит он наконец. — Как лучшего эксперта с мировым именем.

— Именно поэтому я не намерена лгать.

— Юношеский максимализм.

Это уже слишком.

— Я не легализую ворованное. Даже для людей, которые привыкли называть это коллекцией.

На миг мне кажется, что я все-таки его задела. Пальцы в кармане его пальто заметно сжимаются.

— Черновик, — произносит он.

Спокойно. Без нажима. Не сомневается, что я подчинюсь. От этого меня прошивает такой вспышкой ярости, что на секунду темнеет в глазах.

— Вам придется применить силу к женщине, чтобы получить желаемое.

— Хорошо, — меня обжигает ледяным тоном. — Дам вам ночь. Поспите. Остыньте. Завтра в полдень я жду итоговый отчет. Без эмоций, фантазий и дома Романовых.

— У меня есть регламент.

— Регламент не защитит вас, когда против него положат письмо из министерства и три экспертных заключения с другими выводами, — бросает он уже через плечо, направляясь к выходу.