Сбрасываю. Одно дело сделано.

Теперь — вход.

Резиденция — это крепость за чугунным забором, но у любой крепости есть ахиллесова пята. Дренажная система.

Если верить чертежам, которые я изучал перед началом всей этой операции, подвал особняка Харитоненко, как и посольства, “дышит” через технический коллектор сектора “Б”. А если не верить, я просто упрусь лбом в бетон уже под камерами.

Чертежам три года. За три года умные люди умеют заколотить любую дыру.

Но в другие двери меня не пустят. Значит, второй номер, который мне нужен, — Саймон.

Но сначала экипировка. В том же переходе у Китай-города, где брал телефон, цепляю взглядом развал рыболовного хлама.

— Фонарь. Налобный. И батарейки, — бросаю продавцу.

— Ходунки брать будете? — лениво уточняет тот. — Распродажа. Сезонная.

Продавец кивает на стопку болотных сапог.

— Сорок пятый и… тридцать девятый, — на автомате заказываю я. — И термоноски. Четыре пары.

Парень вскидывает брови, но тактично удерживается от комментария. А я зависаю. Барс. Выходит, я его подставляю. Понимаю это слишком ясно. И это решение мне не нравится. Но если я начну спасать всех, не вытащу никого.

Прости, Барс, но ты сегодня — мой громоотвод. Пока ты светишься в зале своим квадратным подбородком, они думают, что ситуация под контролем. Ты — их иллюзия безопасности.

Сапог для тебя нет. И плана эвакуации тоже.

Ты останешься там до упора. Будешь "пасти" пустую зону, когда я уже выдерну её из толпы. Дам тебе фору в пять минут, а дальше — крутись сам. Ты профи, ты выплывешь. А мне нужно вытащить ее живой.

За Барса я тоже распишусь потом. Если доживу.

— Пакет? — продавец протягивает пластиковый мешок.

Я смотрю на гору барахла на прилавке, матерюсь сквозь зубы.

— Давай вон тот, черный, — тыкаю пальцем в сторону рюкзаков. — Мне нужен самый крепкий.

Смышленый малый достает из-под прилавка другой, хорошо прошитый, сделанный под американца.

— Этот.

Бьем по рукам.

Укладываю все плотно, закидываю на плечи, затягиваю грудную стяжку. Теперь я снова сбалансирован.

— На бал с подарками, — бормочу себе под нос. — Как приличный гость.

Мне плевать, согласится она или нет. Я ее просто выведу оттуда, даже если мне придется связать ее по рукам и ногам.

Так. Теперь пора потревожить Саймона.

Когда-то он был Сёмой из Одессы, носил поддельный "Ролекс" и верил, что любую проблему можно заговорить до смерти. Десять лет назад я вытащил его из такой мясорубки, где от него должна была остаться только мокрая тень на асфальте.

Сёма оказался способным учеником: он выбрал не просто выжить, а стать невидимкой.

Сейчас он — "тень" в резиденции британского посла. Не на парадной лестнице, разумеется. Такие, как Саймон, обитают в слепых зонах камер, между этажами и в серверных, где гудят кондиционеры и пахнет разогретым пластиком и металлом. Он знает изнанку этого дома лучше, чем архитектор. И он мой единственный билет внутрь.

Он отзывается быстро.

— Ателье на Пятницкой, слушаю, — голос Саймона звучит буднично, но напряженно.

— Мне нужно перешить подкладку на старом кителе, — ровно отвечаю я.

Тишина на том конце становится осязаемой. Пароль из нашего общего прошлого, когда Семен еще только учился “исчезать”.

— Ты с ума сошел? — шипит Саймон. — Здесь сейчас МИ6 стены простукивает!

— Значит, простучи им в ответ, Сема. Через пять минут мне нужен открытый коллектор в секторе “Б”. Без камер и датчиков движения.

— Это самоубийство!

Он не преувеличивает. По тому, как у него дрожит голос, я понимаю: внутри у них и правда жарко.

— Нет, Сема. Самоубийство — это если ты сейчас откажешься, а я нажму “отправить письмо”, и твоя уютная прачечная с двойной бухгалтерией превратится в тыкву. Тебя не просто вышвырнут. Тебе аннулируют вид на жительство в два счета. И те джентльмены, с которыми ты пьешь виски по пятницам, забудут твое имя раньше, чем ты доедешь до Хитроу.

Слышно, как он сглатывает.

— Полчаса. Мне нужно увести смену на перекур и обезличить ключ.

Прикидываю, сколько времени мне нужно. Полчаса — это не так много. Но сейчас каждая секунда на счету. Впрочем, раньше я вряд ли доберусь.

— Добро. Время пошло.

Даю отбой.

Пересекаю парк по нижней кромке, прижимаясь к тени. Под Большим Москворецким мостом всегда пахнет сыростью и старым бетоном. Здесь, в слепой зоне камер, есть технический лаз "Мосводостока", который я приметил еще на зимних учениях, когда отрабатывали антитеррор.

Уже стемнело, и ночное небо режут башни Кремля, подсвеченные мощными софитами и вечно праздничной иллюминацией. Мокрый гранит набережной блестит, как чешуя огромного змея.

Я стою в тени под мостом. Ветер с реки пахнет битым льдом и бензином. В окнах резиденции напротив — чужой праздник, золото и хрусталь. А у меня под ногами — ржавая решетка и вечная тьма.

Оглядываюсь. Чисто.

Спрыгиваю на узкий бетонный козырек над самой водой. Под подошвой срывается мокрая крошка, и на секунду меня ведет в сторону.

Отличное начало. Достаю из рюкзака налобник, щелкаю кнопкой. Холодный диодный свет выхватывает склизкую лестницу, уходящую вглубь.

Переобуваюсь быстро, почти не глядя. Дорогие ботинки летят в рюкзак — они мне еще понадобятся. Вхожу в "болотники". Резина обжигает холодом, но теперь я защищен.

Изнутри сразу тянет плесенью, ржавчиной и тем воздухом, в котором легко сдохнуть тихо и некрасиво.

— Не подведи, Саймон, — шепчу я и лезу в черную глотку коллектора.

30 Анастасия. Выход

Когда мы с Барсом переступаем порог особняка, у меня на секунду перехватывает дыхание.

Это не просто особняк. Это храм, где молятся власти. Высокие сводчатые потолки с нервюрами уходят вверх, в полумрак, где теряются тяжелые кованые люстры. Их свет падает вниз приглушенно, нехотя, оставляя углы в глубоких тенях. Стены из темного дуба, резные панели, витые колонны. Пахнет старым деревом, воском и цветами — огромные композиции из белых роз и гортензий обрамляют центральную лестницу.

Парадная лестница широкая, с коваными перилами, ступени устланы бордовой дорожкой. Посредине, перед первым маршем, установлены огромный портрет нового короля Великобритании и небольшая витрина с подсветкой. В ней — копия сапфировой броши королевы Виктории. Камень переливается мягким синим светом, окруженный россыпью бриллиантов. Цветочные композиции вокруг создают иллюзию, что драгоценность выросла здесь сама, как экзотический цветок.

И как только я делаю несколько шагов вперед, эта власть начинает всматриваться в меня.

Люди оглядываются, возможно, на породистый шорох моего платья. Потом, разглядев, поворачиваются всем корпусом. По залу идет еле заметная волна шепота, и я понимаю, что уже поздно делать вид, будто я истинная дискретно элегантная леди. Я всем обещала фурор. Так что расправляю плечи и надеваю свою лучшую улыбку.

Барс, как назло, не держит меня при себе. Он пропускает меня на полшага вперед и движется рядом той особой походкой, которой мужчины выдают не любовника, а охранника: чуть позади, чуть в стороне. Я буквально кожей чувствую, что его глаза не на мне, а скользят по их тошнотворно любимому периметру. Он рушит всю нашу легенду. Бездарно и беспощадно.

— Талия, — шепчу я, не поворачивая головы и не шевеля губами.

Он будто не слышит.

Именно сейчас, конечно.

К нам подходит распорядитель с длинным жезлом, украшенным лентами в цвета королевской семьи, — худой, безупречно прямой, с парадными буклями и такой гордостью на лице, будто вся жизнь его с самого рождения посвящена служению короне.

— Ms. Steblova welcome, — произносит он с легким поклоном и жестом приглашает нас в сторону арки. — The White Hall please.

Белый, он же бальный зал, встречает нас музыкой, теплом и сотней взглядов.