Здесь все светлее, но не проще. Высокие окна, зеркала, золоченая лепнина, хрусталь, мерцание драгоценностей, скольжение шелка. Стройно звучат скрипки, виолончель и рояль. Музыканты в костюмах викторианской эпохи играют что-то из Моцарта. Стильно и атмосферно.

И когда я вхожу, несколько человек улыбаются мне, словно старой знакомой. Шепот. Женщины склоняются друг к другу, мужчины провожают меня глазами.

Потом кто-то начинает аплодировать.

Я не сразу понимаю, что это мне.

Инициативу подхватывают еще двое, потом еще, и на миг мне кажется, что пол уходит из-под ног. Аплодисменты катятся по залу, нарастают, и я чувствую, как щеки заливает румянцем. Только не от смущения, а от ужаса. Волна приветствия, которую я очевидно ничем не заслужила и от которой у меня внутри все сжимается.

С разных сторон доносится “Браво!”, “Поздравляем!”, даже краткое салютующее “Ура!”

Какая-то девочка умудряется сделать книксен.

Я улыбаюсь.

Что мне еще остается.

Возможно, в этом платье и в белом горностае на плечах я действительно похожа на императрицу, явившуюся не вовремя и не к тем людям. Возможно, Лолита опять оказалась права: это платье обязывает. Оно не терпит ни оправданий, ни робости, ни попыток сделаться меньше. В нем нельзя ежиться. Остается только делать вид, что все эти взгляды тебе положены по праву.

Я поднимаю голову чуть выше и принимаю приветствия с тем выражением, которое всю жизнь ненавидела в великосветских дамах и которым сейчас спасаюсь: легкая благосклонность пополам с ледяной вежливостью.

— Спасибо.

— Благодарю.

— Очень любезно.

Мне нужна опора. Желательно живая, теплая и изображающая страсть, а не ходячая инструкция по эвакуации. Но пытаться взять Барса под руку — безуспешная затея.

Он все равно встает так, чтобы чуть прикрыть меня собой, и смотрит по сторонам, а не на меня. Будто я не женщина в вечернем платье, а груз, который надо довести живым.

— Андрей, — цежу я сквозь улыбку. — Любовник. Ты меня любишь. Мы неразлучны.

Он послушно делает полшага вперед, выравниваясь со мной, но уже через пару минут опять оказывается чуть позади. Я готова его убить. Если нас отсюда выпустят, разумеется.

Слева от колонны вдруг выныривает миловидная женщина лет тридцати пяти, в серебристом платье. Она смотрит на меня так, будто я нереальна. Мечта, явившаяся вживую.

— Вы ведь Анастасия Стеблова? — тараторит она, протягивая мне руку. Ресницы у нее дрожат от восторга. — Я вас узнала по платью!

Я на секунду теряюсь, но все же подаю ей руку в ответ — левую. Правая у меня занята белым клатчем, и я держу его так, будто от природы левша. К тому же кисть еще побаливает. Белые атласные перчатки до локтя скрывают повязку и все, что не стоит видеть чужим глазам.

— Это настораживает, — говорю с улыбкой.

— Нет, это восхитительно! — шепчет она заговорщически, сжимая мои пальцы. — Я подписана на Лолиту. Обожаю ее. У нее сегодня весь день в сторис просто пожар, а когда она выложила ваш силуэт со спины, я сразу поняла: это будет кто-то, кого запомнят все.

— Надеюсь, не криминальная хроника, — не очень удачно отшучиваюсь я.

Но женщина смеется так, будто мы уже подружились.

— О, нет, что вы. Хотя… — она бросает взгляд на мое манто, на сапфир, и ее улыбка становится почти детской. — В вас есть что-то опасное. Такое… королевское. Простите, это ужасно бестактно, но вы выглядите так, будто можете одним взглядом отнять у женщины мужа, а у мужчины — душевный покой.

— Какая редкая дипломатичность для этого дома, — неожиданно, но я даже ни капельки не смущаюсь.

— Меня зовут Кира Лютенс, — быстро добавляет она, будто хочет загладить только что сказанное. — Я в комитете попечителей у фонда “Белая камелия”. Мы делаем закрытые вечера — искусство, мода, благотворительность, без скучных речей и с приличным шампанским. Если после сегодняшнего вас не разорвут на цитаты и обложки, я лично обижусь на весь московский свет. Можно я потом вам напишу? Нам очень нужна такая женщина, как вы. Не просто красивая — с лицом, в котором читается история.

Последняя фраза цепляет меня чуть сильнее, чем должна.

С лицом, в котором читается история.

Если бы она знала.

— После сегодняшнего вечера я бы не стала строить долгосрочных планов, — роняю легко, хотя у самой поджилки дрожат.

— Вот именно поэтому и надо строить, — парирует она. — Иначе за вас их построят другие.

На секунду мне хочется саркастически рассмеяться. Или спросить, не работает ли она случайно на тех, кто способен вот так легко распоряжаться людскими жизнями. Но эта легкокрылая дамочка, конечно, не виновата в том, что творится в моей жизни.

— Анастасия, можно одно селфи с вами?

В ее взгляде есть что-то такое по-детски восторженное, что отказать не могу. Она становится рядом, тянется ко мне щекой и направляет камеру смартфона на нас чуть сверху. Улыбаюсь в ожидании щелчка и даже искренне радуюсь: шумиха вокруг моей персоны все же продолжается. Пусть будет личное фото, раз уж тут нет журналистов. Я даже не думала, что это камерное мероприятие.

Новая знакомая делает несколько кадров и показывает мне:

— Вам нравится? Можно запостить с моего аккаунта?

— Конечно, можно. И обязательно тегните меня. — чуть пожимаю ее локоток. — Вы очаровательны, Кира.

— А вы сенсация, Анастасия, — шепчет она, отступая на шаг. — И, между нами, Лолита еще никогда так не нервничала за свое платье.

Она исчезает так же быстро, как появилась, оставив после себя тонкий шлейф пудрового аромата и странное ощущение, будто меня только что не просто поприветствовали, а внесли в список главных событий вечера.

Я чувствую на себе десятки взглядов и понимаю, что на самом деле выдохнуть не получится.

Но все идет по плану. Я ведь этого и хотела? Выходит, мой план сработал. Меня увидели. Обо мне говорят. И даже пишут.

Железная рука, сжавшая мое сердце, отпускает, и я дышу свободнее.

Мой взгляд ловит пожилой мужчина, отделяется от группы гостей и направляется ко мне. Высокий, сухощавый, в безупречном смокинге, с орденской колодкой на лацкане. Он улыбается, протягивает раскрытую ладонь.

— Позволите, Анастасия Петровна? — произносит он с такой теплой уверенностью, будто мы действительно давно знакомы. — Какая честь.

Он склоняется и целует мои пальцы. Я понимаю по его лицу, что не вспомню.

Он тоже понимает это и спасает меня.

— Брайан Харрис. Атташе по культуре, — представляется он. — Мы встречались на таком же приеме несколько лет назад. Вы были с Сергеем Николаевичем. Кажется, тогда мы обсуждали реставрацию икон и спорили о том, допустимо ли спасать предмет, если при этом теряется его изначальная фактура.

Сергей.

От одного имени внутри будто тихо проворачивается нож.

— Конечно же, господин Харрис, как я могу забыть, — вру я с максимально естественной улыбкой. — Рада вас видеть.

— Позвольте украсть вас на минуту, — он делает шаг назад и с легким поклоном разворачивается к дверям. — В Золотую залу. Пока официальная часть не началась. Выпьем шампанского за успех вашего дела.

Моего дела?

Улыбка на моем лице не дрогнет, даже если меня сейчас ударить.

— С удовольствием.

Мы идем медленно. Атташе держится безупречно, не навязчиво, на почтительной дистанции. Люди, идущие нам навстречу, раскланиваются с ним и со мной, как будто я действительно вхожа сюда годами, как будто весь этот вечер — естественное продолжение какой-то давно начатой партии, в которой я одна не знаю правил.

Барс движется рядом, чуть сзади, слишком молчаливый, собранный и отстраненный.

Золотая зала оказывается теплее и камернее Белого зала. Здесь больше мягкого света, больше старинных зеркал, больше золота в отделке, от которого даже воздух кажется более густым. На столиках — шампанское, крошечные закуски, тонкий фарфор. В дальнем конце комнаты кто-то смеется вполголоса. Невозможно беззаботно для места, где меня вот-вот может стошнить от ужаса.