Берусь за облупившуюся ручку. В голове пульсирует: “Выходи. Ты попыталась.” Но перед глазами вспыхивают и гаснут блики “Синего Монаха”. Этот камень пережил королей, революции и пулю, а теперь его судьба решилась в этой вонючей каморке между гаражами. Не может же так быть?!

Резко выдыхаю и разворачиваюсь к мастеру.

— Саввич ослеп от жадности, — бросаю без надежды, но со всей горечью, что скопилась во мне с того момента, как я поняла его истинные мотивы. — Он считает, что камни — его собственность, которую надо запереть в подвале. Но я эксперт. Я за правду.

Старик будто не слышит меня. Тогда я достаю футляр из сумки, замочек щелкает, и перед ним на обрезки кожи ложится сапфировое сердце. Тут тараном не пройдешь, необходима хитрость.

— Это мне принес заказчик, — равнодушно бросаю я. — И утверждает, что раньше это был “Синий Монарх”.

Он откладывает инструмент и вытирает руки о замызганный фартук. Потом мизинцем подцепляет цепь из бриллиантов, камень взлетает и ложится на мозолистую ладонь.

— Ты с ума сошла носить такое в кармане?! — горячо шепчет он. — Или ты не в курсе, что за тобой сейчас пол-Европы охотится?!

— Красиво, — улыбаюсь снисходительно. — Но, честно говоря, я разочарована. Либо это подлог, либо огранщик уничтожил то, что делало этот камень уникальным. И превратил легенду в дорогую стекляшку.

В мастерской становится так тихо, что слышно, как поскрипывает верхняя дверь на сквозняке. Старик поднимает на меня взгляд, полный обиды и фанатичного блеска.

— И это тебя называют “Спектром”?! — презрительно цедит он, и мое сердце делает радостный кульбит: он с самого начала знал, кто я. — Да ты же грязи от света не отличишь! Тот, кто касался этого камня, не “вырезал” сердце. Он его спрятал. Попробуй выстроить систему внутренних зеркал так, что включение исчезло для большинства зевак, но осталось для тех, кто достоин его видеть! Надо только повернуть камень на тридцать два градуса к свету, под углом к главной грани... — он внезапно обрывает свою речь и широко распахнутыми глазами смотрит на меня, и там ясно читается испуг.

— ...и сердце проявится прямо в центре площадки, — продолжаю я, понизив голос до шепота. — Словно оно бьется внутри льда.

Он опускается на табурет, и его руки заметно дрожат, когда он кладет украшение на прилавок.

— Это нельзя было сделать на станке, — шагаю вплотную к стойке, разделяющей нас, и мягко добиваю его. — Только вручную. Только чувствуя характер этого конкретного кристалла. Такую работу нельзя скрывать, мастер. Это же... это как навсегда заколотить шедевр фанерой. Я правильно понимаю, это сделали вы?

Он качает головой и вздыхает:

— Нет. Господь не дал мне такого таланта.

— Но вы знаете, кто работал его. Кто дал камню новую жизнь, не убив его душу? Я хочу указать в своей экспертизе имя мастера. Чтобы мир знал, чьи руки коснулись этой легенды.

Он смотрит на меня изучающе. Потом, кряхтя, встает и отодвигает дверь-гармошку позади себя.

— Ма! — зовет он.

За этой герметичной панелью совсем другая реальность. Миниатюрная, идеально чистая мастерская. Стеллажи с инструментами, микроскопы, несколько станков. И за одним из них, в кресле, сгорбившись над окулярами, сидит крошечная сухонькая старушка в вязаной кофте. Ее руки, скрюченные артритом, но все еще удивительно точные, держат гравер.

Старик подходит к ней, что-то шепчет на ухо и кладет на стол мое “сердце”. Она оборачивается. Глаза у нее ясные, молодые, не по возрасту, совсем не вяжется с глубокими морщинами вокруг.

— Здравствуйте, — я сильно робею перед ее возрастом.

— Сложная задача была, — говорит она голосом, скрипучим, как не смазанная телега. — Обидно резать, но это было самое оптимальное решение.

— Кто дал инструкции? — спрашиваю я, затаив дыхание.

Она пожимает плечами.

— Хозяин. Деньги хорошие заплатил. Мое дело — сделать красиво, а не спрашивать “откуда” и “почему”.

— И дизайн тоже ваш?

Она кивает, стягивает платок с головы, и по плечам рассыпаются седые курчавые волосы. И я улыбаюсь: ну, конечно! Теперь для меня совершенно очевидно, что такую красоту создавала женская рука.

— А где вторая половина? — задаю я главный вопрос. — Ведь “Монарх” был гигантом. По весу выходило почти под 500 карат. Здесь — меньше половины. Где остальное?

Мастер пожимает плечами.

— Моя работа была — сделать то, что велели. Какие дали куски, те и резала. Эскизы и схемы — всё забрали под чистую. Остальное меня не касается.

— А кто давал имя новому шедевру?

— Наверное, наследник империи, — смеется она.

— Так говорят, нет его?

— Может, и к лучшему, — убежденно кивает старушка. — Большая империя — это не богатство, это большая тюрьма с очень дорогими решетками. Когда у тебя в кармане ключ от мира, ты боишься даже почесаться, чтобы его не выронить. А так? Нет наследника — нет драки у гроба. Нет сапфира — нет дырки в спине. Живи и дыши, пока легкие позволяют, это и есть настоящий профит.

Я выдыхаю. Пазл начинает складываться.

— Спасибо, — говорю я искренне. — Вы спасли не одну легенду.

— Прячьте свое сокровище, — она протягивает мне “Сердце Империи” и добавляет совершенно серьезно. — И постарайтесь дожить с ним до вечера.

И мне становится сильно не по себе. Ведь охотятся не только на камень, но и на правду о нем.

26 Анастасия. Больше сплетен

Ровно в девять вечера мы подходим к массивной дубовой двери в одном из переулков Арбата. Никаких неоновых вывесок, только элегантная латунная табличка с надписью “L’Inconnu” и звонок, который отзывается где-то в глубине дома мягким перезвоном колокольцев. Барс тут же начинает искать глазами датчики движения, а я смотрю на тяжелые шторы на окнах. Лолита продает не одежду, она продает незабываемый имидж клиентам, которые не хотели бы встречаться друг с другом в ателье. Чтобы войти сюда, нужно иметь либо неприличный счет в банке, либо очень дорогие секреты, которые нужно упаковать в безупречный шелк

— Расслабься, — напоминаю ему перед тем, как переступить порог. — Веди себя нормально, как обычный человек.

Он кивает так сосредоточенно, будто я задала ему сложную математическую задачу. Едва сдерживаюсь, чтобы не закатить театрально глаза. И тут мне в голову приходит гениальная идея:

— Ну, сделай вид, что спишь со мной!

Он застывает в таком шоке, будто я предложила ему нарушить прямой приказ. Я только вздыхаю: где ж твой хваленый профессионализм. Егор понял бы с полувзгляда. Просовываю руку ему под стальной локоть и толкаю дверь.

В ателье пахнет тканью, духами и легкой истерикой. Сама Лолита — высокая, тощая, в немыслимом балахоне с павлиньими перьями — встречает меня с таким видом, будто я пришла просить милостыню, когда уже должна ей полмиллиона.

— Ах, дорогая! Как я рада! — всплескивает она руками, ритуально целует воздух рядом с моими щеками и окидывает оценивающим взглядом моего телохранителя. — Проходите, чувствуйте себя, как дома.

Пока я сбрасываю пальто, Лолита грациозно уплывает в глубину ателье и возвращается с двумя бокалами ледяного просекко. Барс отказывается едва заметным движением головы, а я принимаю с удовольствием.

— Настенька, детка, у тебя тени под глазами гуще, чем тушь. Ты что, спала на камнях? Или виноват этот... рельефный экспонат? — она снова подходит к Барсу, застывшему в характерной стойке у входа. — Боже, какой необработанный алмаз... или это всё-таки гранит? — она бесцеремонно тычет длинным острым ногтем в его бицепс. — Милый, расслабься, здесь не стреляют. Здесь только режут. Цены и фасоны.

Андрей бросает на меня быстрый взгляд “спаси-меня-или-я-её-вырублю”, но все же послушно меняет позу под ее ледяными пальцами на более расслабленную.

Довольная собой, Лолита оборачивается и с хищной улыбкой приближается к моему уху:

— А что, выходит, слухи подтверждаются. Ты переключилась на вьюношей?