Пытаюсь сосредоточиться на заключении, но пальцы соскальзывают с мышки и мимо клавиш. Не помогает ни горячий чай, ни дыхание, ни злость на саму себя. Меня трясет, и хуже всего то, что я прекрасно понимаю почему. Дело не только в угрозах. Во мне до сих пор не выветрилось его присутствие.

— Да никуда он не денется, — угрюмо ворчит Марк, швыряя на стол инструмент, и я вздрагиваю от грохота. — Его сокровище у нас. Вернется. Такие не отступают.

— Меня бесит, когда со мной обращаются как с глупой девчонкой, — цежу сквозь зубы. — Не собираюсь сидеть здесь, как вещь в камере хранения, пока он решает, когда за мной вернуться. У меня сегодня выступление.

— Ты сегодня подозрительно нервная, — хмыкает Марк. — Совсем не вяжется с образом железного профессора.

Медленно разворачиваюсь на каблуках, вздергиваю подбородок, складываю руки на груди.

— Ах, так?! Тогда прекрасно, что тебе сегодня никуда не нужно. Вот и оставайся здесь. Сторожи заказчика.

На пару секунд повисает пауза, а потом мы оба все-таки срываемся на смех. Напряжение чуть отпускает. С Марком я, по крайней мере, могу не делать вид, что меня ничего не задело.

— Иди уже, — снисходительно машет он в сторону двери.

Благодарно чмокаю его в щеку, подхватываю сумочку и сбегаю.

Времени в обрез. Надо еще успеть к стилисту и забрать платье, заказанное месяц назад: холодная бирюза, жесткая линия плеч, ничего лишнего. Не наряд — доспех.

Успеваю на открытие выставки в последнюю минуту, злая на себя и на весь мир, включая дружелюбного, но бестолкового таксиста, который вез меня по перегруженным улицам города.

Зал возбужденно гудит, как улей в июльскую жару. Шорох платьев и буклетов, приглушенный смех, звон бокалов — все это я слышу, но будто через слой воды. Мягкий свет софитов льется на сцену и только сильнее собирает нервы в тугой узел.

Я стою за кулисами и смотрю на титульный слайд своей презентации. Фамилия — крупно. Четко. Без регалий. Мне нравится, что представлять меня никому в зале не нужно. Можно, наконец, не выпячивать, что я доктор наук, профессор и вдова великого ученого. Сегодня я просто приглашенный спикер, эксперт по историческим редкостям.

— Готовы? — ведущий ободряюще улыбается.

Киваю: всегда готова. Выхожу на сцену, и шум оседает. В зале приглушают свет, чтобы ничто не отвлекало. Это чувство я знаю и люблю: момент, когда внимание собирается в одну точку. В меня. В мой голос. В безупречную аргументацию.

И этого мне никто и ничто не испортит. Точка. Отсекаю сегодняшнее утро и мысленно закрываю в него дверь. Пусть теперь Волгин подождет, пока я наслаждаюсь моментом.

Говорю о золоте древних цивилизаций. О мифах и маршрутах. О том, как украшения переживают государства и идеологии. Листаю слайды в абсолютной тишине, вижу искренний интерес в глазах людей.

Когда представляю гостям жемчужину коллекции — скифский кинжал с золотой хищной кошкой в прыжке — по залу проносится ропот восхищения. Всё идёт как по скрипту. Это меня воодушевляет еще больше.

— В каждом предмете заключено не просто свидетельство прошлых эпох. Собрать такую уникальную коллекцию требует огромных усилий. Именно поэтому я хотела бы выразить огромную благодарность организаторам и устроителям... — выхожу из-за стойки и аплодирую залу, кивком приглашаю модератора на сцену.

Меня тут же поддерживают сотни рук. Ведущий выходит ко мне, жестом просит спокойствия, и аплодисменты нехотя стихают.

— Позвольте мне присоединиться, — он ослепляет всех заученной улыбкой. — Давайте поблагодарим меценатов. Людей, без которых подобные проекты были бы невозможны. — Он делает паузу, слишком театральную, и широким жестом указывает в зал. — Прошу приветствовать нашего главного спонсора — Егора Борисовича Волгина.

На секунду мне кажется, что я ослышалась. Потом — что в зале резко стало нечем дышать. Из первого ряда поднимается фигура, которую я не заметила из-за слепящих софитов, но чье присутствие, кажется, чувствовала кожей с первой минуты выступления.

Теперь я понимаю: Волгин не пропустил встречу. Он просто перенес ее туда, где ему удобно будет разделаться со мной.

Он поднимается на сцену, и у меня снова сжимается грудная клетка. Безупречно сидящий костюм, белоснежная рубашка — он выглядит здесь не гостем и даже не спонсором. Хозяином.

Зрители входят в раж. Аплодисменты, одобрительные возгласы. Я заставляю себя повернуться к нему и хотя бы улыбнуться. В этот момент я уже не слышу зал — только собственный пульс и его шаги рядом.

Он смотрит на меня как на противника. Без тени улыбки. Его взгляд на долю секунды задерживается ниже моего лица — не дольше, чем позволяют приличия. Но достаточно, чтобы я поняла: он заметил всё. И платье. И дрожь в пальцах. И злость.

— Благодарю, — говорит он в мой же микрофон. Его баритон вибрирует в воздухе, и я чувствую, как волоски на руках встают дыбом. — Для меня большая честь поддерживать проекты, которые возвращают историю в общественное пространство.

Я чувствую, как напряжение между нами становится почти осязаемым.

— Особенно, — продолжает он, не сводя с меня глаз, — когда этим занимаются такие принципиальные и бескомпромиссные специалисты.

Это удар ниже пояса. Тонкий. Публичный. Наконец-то меня отпускает ступор. Ну, хорошо. Я принимаю правила игры.

— История не терпит компромиссов, — отвечаю в тот же микрофон, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Она либо сохраняется честно, либо искажается.

В зале кто-то удивленно присвистывает. Егор кивает, будто соглашаясь. Но в его взгляде вспыхивает что-то опасное.

— Полностью разделяю. Особенно когда речь идёт о предметах с… непростой судьбой.

Повисает мертвенная тишина. Ведущий торопливо благодарит нас обоих, закрывая сцену. Аплодисменты накрывают зал, но они уже другие — нервные.

Мы сходим со сцены по разным лестницам. Я чувствую на себе десятки взглядов. Шёпот.

Прекрасно. Вляпалась.

К счастью, фуршет начинается сразу. Видимо, чтобы гости переключились с шокового контента. Я беру бокал просекко. Руки спокойны.

— Блестяще, — кто-то из коллег наклоняется ко мне. — Но, кажется, вы только что поссорились с самым влиятельным человеком в городе.

— Значит, вечер удался, — заносчиво парирую я и заставляю себя улыбнуться.

Я чувствую его раньше, чем вижу. Как тень за спиной. Мой собеседник тут же ретируется.

— Вы всегда так выступаете? — его голос совсем рядом — тихий, низкий, слишком близкий для светского разговора. — Или это специально для меня? В любом случае примите мои комплименты.

— Я всегда говорю то, что считаю правильным, — стараюсь не оборачиваться слишком резко, но он уже стоит рядом, и я почти касаюсь плечом его рукава. — Вы опытный стратег, Егор Борисович. Нападение из засады — ваш стиль?

— Мой стиль — это результат, — он делает глоток из своего бокала, не сводя с меня глаз. — Вы поставили меня в неловкое положение.

— Взаимно. Но, кажется, вам не привыкать.

Он усмехается — едва заметно. Его взгляд задерживается на моих губах, и я на мгновение забываю, как дышать.

— Вы хотите реституции, — произносит он почти буднично. — А если камень был изначально продан государством в частные руки?

— Это серьёзное заявление. Покажите документы. Купчие. Экспорт, импорт. Архивы. Если они существуют, я должна их увидеть.

Он смотрит на меня несколько секунд, будто просчитывает следующий шаг. Потом кивает.

— Хорошо. Тогда продолжим разговор. Но прежде ответьте себе на один вопрос, профессор. Почему ваш муж, зная всю правду об этом камне, так и не сдал его государству, а спрятал?

У меня в животе возникает мерзкая ледяная дрожь.

— Он не прятал его. Он искал его!

Волгин смотрит на меня почти с жалостью.

— Тогда вы очень плохо знали собственного мужа.

Он уходит, не прощаясь. А я стою посреди гомонящего зала и вдруг понимаю: Сергей однажды сказал мне почти то же самое. И самое ужасное, что часть меня хочет бежать за ним, чтобы потребовать объяснений, а часть — просто влепить по этой самоуверенной роже пару пощечин.