Николай молчит. Долго. Просто смотрит, как я стою перед ним с ободранными руками и этим фальшивым вызовом в глазах. А потом достает телефон, нажимает одну кнопку и кладет его на стол экраном вверх. На экране — таймер. Цифры равнодушно отсчитывают секунды назад.

— Сто двадцать минут. Если через два часа он не явится... я выполню приказ.

— Какой приказ? — страх, который мне до сих пор удавалось задвинуть подальше, начинает выкручивать суставы.

— Ликвидировать свидетелей, Стаси. Не делай такое лицо. Ты ведь знала, за кого выходила замуж и с кем ложишься в постель сейчас. У тебя осталось сто девятнадцать минут. Иди, жди своего героя. Если он еще жив.

41 Анастасия. Доверься мне

За последние часы мир успел переломиться дважды.

Нервы на пределе. И уютная атмосфера в комнате жены Николая, куда он меня отправил, нервирует. Эти занавески в цветочек, рюши, подушечки — все это бесит. С трудом верится, что рядом с Николаем могла жить женщина, любившая такое.

Это кажется такой же ложью, какая пронизала мои последние двадцать лет. Ну, хорошо. Может, не ложью, а полуправдой. Что, наверное, еще хуже.

Я получила ответ на вопрос, кто такие “наши” для Егора. И он мне не нравится. Но теперь мне, наконец, ясно, откуда у него такой стиль вождения и снайперская точность. Откуда привычка мгновенно оценивать пространство, ледяной самоконтроль в самые страшные секунды и звериное чутье.

Меценат.

Господи, какая же я дура. А тело, предатель, до сих пор помнит его как убежище.

Я закрываю глаза и вижу, как он двигался в коллекторе, будто таких адских кишок в его жизни было уже не десять и не двадцать. Как прикрывал меня, как заставлял пригнуться, как слушал темноту, как командовал. Как тащил меня по грязи и не дал ни на секунду остановиться. Сколько раз я принимала это за просто мужскую силу, за опыт, за внутреннюю собранность. Какая глупость.

Все паззлы встают на место. Только от этого не легче.

Потому что вместе с этим на место встает и другое: каждый его шаг рядом со мной был просчитанным. С самого начала.

И все же, одна мысль о том, что он может не вернуться, бьет под дых сильнее всех его признаний.

Комкаю ткань платья, стягиваю все туже вокруг плеч, будто это меня спасет. Пальцы судорожно терзают тонкую шерсть.

Николай уверен, что Егор всем пожертвовал ради меня. Полез под статью, угробил себе карьеру. И рисковал головой бездарно, как сказал сам Николай. Если это правда, то зачем?

Обрываю себя, и очень вовремя. Потому что в этой точке я уже оправдываю его. Готова простить, списать всё на обстоятельства, на службу, на страшную необходимость. А у меня нет на это права. Он мне лгал.

И все равно, стоит мне закрыть глаза, я первым делом вспоминаю не ложь, а то, как рядом с ним переставала дрожать.

Деревянные половицы скрипят внезапно. Я вздрагиваю так сильно, что кровать подо мной всхлипывает. Поднимаюсь навстречу неизвестности.

Егор вернется, если жив.

Если жив.

Прошло пятнадцать минут или полжизни? Подхожу к окну. Там, глубоко внизу, темный двор и лишь квадратное пятно света с моим силуэтом внутри. Возвращаюсь к кровати. Сажусь, снова встаю.

Почти убеждаю себя, что он не придет, когда за дверью наконец раздаются быстрые шаги. Я еще не знаю, он это или нет, а тело уже в ожидании: подскакивает, собирается, тянется к двери раньше меня.

Сердце застывает: а вдруг это совсем не он. Как сказал Николай? Ликвидировать свидетелей?

Дверь распахивается.

Егор. Живой. Колени едва не подкашиваются. И этого достаточно, чтобы я предала все свои клятвы сразу.

Я не успеваю ни подумать, ни обидеться, ни вспомнить, что вообще-то должна быть холодной и гордой. Просто бросаюсь к нему, как будто кто-то толкает меня в спину. Вцепляюсь обеими руками, утыкаюсь лицом в его куртку, в него — живого, теплого — и меня тут же прорывает. Вдруг осознаю, что все это время даже не дышала по-настоящему.

Слезы бьют без предупреждения.

— Ты… — выдыхаю я в него рваные клочки воздуха из сведенной судорогой груди, — ты… сволочь… Господи, где ты был… как же я тебя ненавижу…

Кулаки сами начинают молотить его по груди, по плечам, но пальцы все равно цепляются за него так, будто — отпусти я сейчас — он снова исчезнет. Сил нет, но я бью его так отчаянно, как будто этим можно отыграть и страх, и ожидание, и весь тот ужас, который я успела себе придумать.

Он не пытается уклониться.

Только швыряет пакет на кресло и сжимает меня так крепко, что выжимает из меня остатки дыхания. Прижимает к себе всем телом, как в тиски, и я вдруг понимаю, что он тоже дрожит. И от него все еще несет плесневыми стоками коллекторов.

Его губы вжимаются в макушку, потом касаются виска.

— Всё хорошо, — шепчет он низко, прямо в волосы. — Я здесь.

— Ты… лгал… мне… — бормочу я сквозь слезы и всё равно продолжаю в него вцепляться, как ненормальная. — Ты чудовище… Как ты мог… кто ты вообще такой…

— Всё потом.

— Ничего не потом! — снова бью ладонью ему в грудь. — Николай мне всё рассказал! Ты… ты…

— Настя, перестань, — твердо приказывает он. — Сейчас не время.

— У тебя всегда не время!

Он берет меня за предплечья и почти насильно отодвигает на шаг. Лицо у него серое от усталости. Под глазами тени, на скуле свежая ссадина, волосы мокрые, в грязи. А взгляд — тот самый, рабочий, собранный, который меня одновременно бесит и вгоняет в страх.

— Быстро переодеваешься, — кивает на пакет. — Всё, что нужно, — там. Надо уходить.

— Да ты издеваешься? — у меня снова срывается голос. — Опять бежать?! Ты вообще слышишь, что я тебе говорю? Кто ты? Что это всё значит? Я для тебя что — операция? Улика? Приманка?

— Настя.

— Забудь мое имя, пока не объяснишься!

Он закрывает глаза на секунду, будто считает до трех. Потом открывает и смотрит уже жестче.

— Переодевайся.

— Да пошёл ты…

Он разворачивается и уходит. В ванную.

Я, конечно, спешу за ним, не затыкаясь ни на секунду.

— Нет, ты мне сейчас объяснишь! Прямо сейчас! Ты всё это время водил меня за нос? Ты следил за мной эти двадцать лет? Ты использовал меня? Ты…

Он на ходу сбрасывает куртку, стаскивает толстовку с популярным логотипом, потом рубашку, и я обрываюсь на полуслове.

На левом плече у него чернеет огромная гематома, покрывающая лопатку и растекающаяся почти до талии. И по руке ниже локтя — та же беда. И на этом темном полотне жемчужно-серыми росчерками проступают старые шрамы, будто тьма не смогла прокрасить их, разливаясь. Кожа натянута, в ней ближе к краю угадываются багрово-синие разводы. Такое не получают, случайно стукнувшись о дверной косяк. Такое носят на себе сквозь дикую боль.

Я застываю.

И в ту же секунду вспоминаю, как в нас ударил осколок кирпича. А потом, как я висела на нем в коллекторе. Как он тащил меня на спине. Как подталкивал вверх, когда я застревала в скользком узком стоке. Как я цеплялась за него, как за стену, как за единственную опору в том аду. Как он подсаживал меня плечом. Этим самым плечом. А я всего лишь испугалась в тот момент.

Меня будто обливают ледяной водой изнутри. Все обвинения в одну секунду теряют форму. Остается только животный, почти унизительный порыв — подойти, прикоснуться, помочь, снять с него эту боль хоть чем-нибудь.

Он всё это время был травмирован. И ни словом не обмолвился, и не дал даже заподозрить хотя бы о дискомфорте.

Я делаю полшага вперед, раньше, чем успеваю себе запретить. Мне хочется дотронуться. Осторожно, кончиками пальцев, проверить, не горячая ли кожа, насколько воспалено место ушиба. Мне кажется, ему должно быть невыносимо даже стоять. Но я не знаю, имею ли право. После всего.

А он, кажется, вообще не замечает меня. С той же деловитостью стягивает с себя остальное.

Меня шокирует даже не нагота сама по себе. А полное отсутствие смущения. Просто тело, которое надо быстро отмыть, привести в рабочее состояние и снова заставить двигаться.