— Я не торгую репутацией.

Он берется за ручку двери и добавляет, не оборачиваясь.

— Все торгуют, профессор. Некоторые просто называют цену принципами.

Уходит, не прощаясь. В моей практике еще не было людей, которые таким образом ставили точку в разговоре. Если не считать моего мужа.

Гнев медленно оседает во мне тяжелым ртутным слоем. Самое мерзкое — я чувствую: он пришел не только за подписью. За всем этим есть еще что-то. Что-то личное.

Марк входит в переговорную.

— Давил?

— Угрожал.

Марк хмурится.

— А ты?

Я смотрю на папку в своих руках и вдруг понимаю, что Волгин будит во мне странное ощущение, будто я уже встречалась с ним. Будто он знает обо мне что-то такое, чего знать не должен никто.

— А что я? — опускаюсь бедром на стол, потому что колени предательски дрогнули. — Объяснила ему ситуацию и последствия. А он объяснил их мне. И его версия звучит угрожающе реально.

В этот момент мой телефон тихо тренькает.

Я машинально смотрю на экран и несколько секунд не понимаю, что вижу.

Письмо из попечительского совета фонда. Срочное. Без темы.

Открываю.

Первая строка расплывается перед глазами:

«Уважаемая Анастасия Петровна, до завершения внутренней проверки просим вас воздержаться от подписания экспертных заключений от имени института».

Марк читает через мое плечо и тихо матерится.

Волгин ушел меньше трех минут назад.

2 Егор. Она пожалеет

Вылетаю из переговорной, не прощаясь. Но на третьем шаге заставляю себя замедлиться. Спешат те, кто боится, что его остановят. Я не боюсь. Меня здесь будут вспоминать еще долго — и именно в тех выражениях, которые мне нужны.

За спиной остается профессор Стеблова, черновик заключения и сапфир, который не должен был существовать. И она его узнала. Быстрее, чем я рассчитывал. Формулировки точнее, чем надеялся. И гораздо опаснее для нее самой.

В коридоре института пахнет реагентами, старой бумагой и чужими амбициями. Если я правильно рассчитал, слухи уже поползли. А если нет, то это случится сейчас. Подобная информация распространяется молниеносно.

И это хорошо.

Плохо, что она оказалась ровно такой, какой я ее помнил.

Осанка. Дистанция. Фокус. Все при ней. Все против меня.

Двадцать лет назад она, конечно, была моложе. Но я узнал бы ее сразу. И это бесит сильнее, чем должно. Потому что я изменился до неузнаваемости. А она словно просто стала четче.

Ведьма.

“Реституция,” — повторяю про себя и усмехаюсь. Она произнесла это слово так, будто бросила перчатку. Мне, системе, всему миру. Всем, кто считает, что правила существуют для бедных.

Идеалистка.

Она не узнала меня. Это должно было облегчить задачу. Вместо этого почему-то захотелось разбить стекло ближайшей витрины.

Глупость. Я давно не позволял себе таких дешевых реакций.

Закрываю глаза на секунду и снова вижу ее пальцы — короткие, чистые ногти, белеющие костяшки, мертвая хватка на папке.

Она всерьез считает, что государство — лучший хранитель. Смешно. Даже школяру понятно, что именно у государства ничего нельзя сохранить навсегда. В музейных подвалах вещи исчезают тише, чем люди. Этот камень не должен туда вернуться.

Останавливаюсь. Закуриваю. Это ошибка. Думать о ней так — ошибка. И все-таки я сам затащил ее в эту историю. Хотя мог обойти этот угол. Но меня слишком подмывало показать ей сокровище. Задеть. Посмотреть на реакцию. Увидеть, вспыхнет ли в ее глазах тот самый огонь, что горел двадцать лет назад, когда мы были... Кем мы были?

Посмотрел. Вспыхнул. Только теперь это огонь ненависти.

Но главное — она уже не отпустит этот камень. Теперь она будет копать, пока не доберется до того, что скрыто за новой огранкой. А чем больше шума она поднимет, тем быстрее зашевелятся те, кто до сих пор сидит тихо. Значит, крючок лег правильно.

Телефон вибрирует в кармане.

— Да.

— Вижу вас. Как прошло?

— Хуже, чем хотелось. Лучше, чем могло.

— Уперлась?

— Да.

Короткая пауза.

— Значит, берем через других?

Я смотрю на окна института.

— Пока нет.

— Почему?

— Потому что она еще сама не поняла, во что влипла.

Он молчит. Не любит, когда я недоговариваю.

— Черновик у нее, — напоминает он. — Но доступ к хранилищу… скажем так… не только у нее.

— Я знаю.

— Тогда?

— Тогда не суетимся.

— Вы же не будете ей вредить? — осторожно спрашивает он.

Похоже, он услышал в моем голосе лишнее. Плохо. Лишнего я себе не позволял.

Нахожу глазами его машину и убеждаюсь, что водитель на месте. Похоже, уже давно ждал моего появления.

— Нет, — усмехаюсь цинично. — Хочу, чтобы она сама дошла до нужной точки.

С того конца провода слышится вздох облегчения, и я улыбаюсь шире.

— Это практически невозможно. Вы же знаете ее репутацию.

— Знаю, — позволяю себе улыбку. — Именно поэтому быстро не будет.

Сбрасываю звонок.

Она зря решила, что может начать с атаки и выйти без последствий.

В моем кругу прямое давление считается дурным тоном. Сначала человеку оставляют выбор. Потом — последствия выбора. Потом — адвоката, если он еще нужен.

Я мог бы стереть ее в порошок одним звонком. Отозванная лицензия. Проверка. Старая кляуза, поданная вовремя. Такие вещи делаются тихо и почти всегда срабатывают.

Но тогда она станет жертвой. А жертвы не меняют решений — только копят ненависть.

Нет. Это не про нее.

Она не жертва. Она опасна именно потому, что всегда идет до конца.

Мне нужен другой исход. Чтобы она сама дошла до точки, где принцип требует не лозунгов, а доказательств. Где правда перестает быть удобной. Где ей придется посмотреть на меня иначе.

Я не люблю ломать людей, если можно оставить им выбор. Сломанные бесполезны. А мне нужно, чтобы она осталась такой, какой была сегодня: опасной, упрямой, живой.

...И моей проблемой.

Она смотрела на меня как на врага. Как будто не чувствовала ничего другого. Ложь. Я видел это по слишком резкому вдоху, по тому, как вспыхнули скулы, когда я подошел ближе.

Да что там. Меня самого чуть не снесло.

Тебя ведь тоже, Стаси?

Черт. Я не собирался снова называть ее так даже про себя. Имя выскакивает из памяти, и я тут же давлю его внутри, как сигарету об асфальт.

Ты ведь чувствуешь, что я единственный человек в этом здании, от которого тебе сейчас стоило бы держаться подальше.

Я знал, что она не упустит шанса. И в этом тоже была ошибка. Но иногда только ошибками и проверяешь, жив ли ты еще.

Одного не понимаю. Как в человеке может сочетаться такая святая преданность науке и такая разрушительная ложь? Нет. Сначала ты сделаешь всё, что мне нужно. А чувства… чувства — это роскошь.

Дам ей еще день. Пусть переварит. Позлится. Попробует убедить себя, что все еще держит ситуацию под контролем.

Этот сапфир для меня не страховка и не вложение. Он — единственное доказательство того, что я не сошел с ума.

Профессор думает, что защищает историю от меня. Не понимает главного: я и есть та часть этой истории, которую удобнее всего было похоронить. И рано или поздно ей придется это увидеть.

3 Анастасия. Испорченный вечер

К часу дня я уже десять раз выходила в коридор без всякой причины.

Волгин обещал прийти в полдень. Не пришел.

После вчерашнего письма из института это почему-то пугало сильнее, чем если бы он явился с адвокатами, охраной и новым списком угроз.

— Хватит, — резко бросает Марк, когда я в очередной раз поднимаюсь. — Что ты мечешься? У меня уже в глазах рябит. Такие люди, как Волгин, не опаздывают. Они заставляют других ждать.

Отмахиваюсь, но все же сажусь обратно за компьютер. В голове вертится одна и та же мысль: если он не явился, как обещал, значит, готовит что-то ужасное.