У меня внутри мгновенно поднимается ответная злость.

Усталость, боль в плече, холод, эта чертова ночь, ее слезы, сапфир, эти обвинения — все смешивается в один вязкий ком.

— Это была акция спасения жизни, а не украденный поцелуй, — цежу я.

Она коротко, зло смеется.

— Конечно. Чуть что — я дура, а ты спасаешь мне жизнь! Ты же у нас всегда все делаешь исключительно из благородства!

— А ты, значит, всегда исключительно из невинности?

Она дергает подбородком.

— Что это должно значить?

Я поднимаюсь на ноги и делаю к ней тяжелый шаг.

— Это должно значить, что если кто кого и использовал, так это ты! Всех обвела вокруг пальца, включая меня. Какого черта вообще происходит, Настя? Служба госбезопасности считает тебя агентом. Ты сама отнесла камень британцам. Это был твой план с самого начала. А еще ты подтянула Барса под расстрельную статью! Что это, если не расчет?!

Ее лицо белеет так резко, что даже красный свет не скрывает этого.

Потом она хватается за ожерелье и яростно дергает замок. Он поддается не сразу.

В красном свете сапфир у нее на ладони выглядит, как серый, почти черный кусок смолы. Зато пыль, которая поднялась от ее хаотичных движений, сверкает искристой взвесью.

— Забери! — шепчет она, протягивая его мне. — Забери свое кровавое наследство, ваше высочество!

Вот тут меня по-настоящему прошивает.

Я смотрю на камень, потом на нее. По шее стекает черная тонкая струйка. Скорее всего, она порезалась, пока дергала ожерелье.

— Убери, — отвечаю холодно.

Разворачиваюсь и иду вперед по тоннелю.

Пусть сама решает, что ей делать. Идти за мной или стоять тут, пока не заберут спецслужбы.

Шаги за спиной слышу почти сразу. Один шаг четкий, другой чавкающий. Пару секунд спустя чувствую, что она снова ухватилась за рюкзак.

Конечно, она не рискнет остаться.

Некоторое время мы молчим.

Тоннель тянется и тянется, как кишка мамонта. С каждым шагом становится жарче, суше, пыль множится. Кажется, тут выше сорока. Дышать все тяжелее. Настя начинает кашлять. Сначала одиночными позывами. Потом чаще. Идет она все хуже. Юбка, кое-как заткнутая в болотные ходунки, мешает шагу. Я слышу это и замедляюсь.

Нет причин оглядываться каждые пять секунд. Это только разозлит нас обоих сильнее. Но чувствую спинным мозгом: она на пределе. Я знаю, как это — шагать в мокрых берцах десятки километров. Сбитые ноги, стертые в кровь. Вейдерсы, конечно, в разы хуже.

Когда впереди наконец начинает сереть слабый естественный свет, мне самому хочется выдохнуть с облегчением.

Но расслабляться рано.

33 Егор. Вокзал

Во дворы за вокзалом мы выбираемся такими, будто нас выплюнуло из канализации в прямом, а не в переносном смысле. Грязные, пыльные, взмокшие, со злыми безумными лицами.

Воздух снаружи кажется почти сладким.

На Насте моя куртка поверх измятого вечернего платья, кое-как заткнутого в вейдерсы. На мне — те же грязные болотные ходунки, толстовка и рюкзак за спиной. От нас несет сыростью, пылью, стоячей водой и всем, что нормальный человек предпочел бы даже не представлять. К тому же, Настя заходится кашлем, сгибаясь пополам. В какой-то момент мне кажется, что ее сейчас стошнит, но она останавливается и судорожно втягивает в себя холодный воздух вместо воды.

Быстро оглядываюсь по сторонам.

Пока чисто.

Я бы сейчас с удовольствием дал ей присесть хотя бы на минуту. И сам бы сел рядом. Все болит, ноги гудят, реакции хреновые. Чувствую себя так, будто пытаюсь сориентироваться в густом супе. За последние два часа мозги просто сварились.

Но останавливаться нам — смерти подобно. И это подтверждают голубые мигалки за домами: нас ищут.

Настя едва держится. Лицо серое, тушь размазана под глазами, волосы выбились из прически. Но в глазах все еще горит то упрямство, из-за которого у меня давно поехала крыша.

— Передышки не будет, — стараюсь казаться предельно жестким и холодным.

Она закрывает глаза на секунду, и я мысленно уже готовлюсь к отпору. Она поднимает лицо к небу, делает несколько вдохов и выдохов, видимо, чтобы справиться с подступившей истерикой. Но потом открывает глаза и кивает. И это почему-то злит сильнее любой истерики.

Ныряем в слепую зону между облупленным трансформаторным коробом и бетонным забором. Здесь нас не видно ни с прохода, ни с парковки.

Я выдираюсь из вейдерсов, будто из второй кожи. Сминаю их и топлю в баке под мокрым картоном. Под ними у меня нормальные брюки, правда, взмокшие и липнущие к ногам, а в рюкзаке — туфли. Не сухие, но хотя бы нормальная обувь.

Настя наблюдает молча, потом переводит взгляд на собственные резиновые ходули.

Глаза у нее становятся такими, что я заранее предупреждаю:

— Даже не начинай.

Обуваюсь и выглядываю из-за угла.

— То есть ты все это время был упакованный? — шепчет она с ледяным бешенством. — А я, значит, должна и дальше шлепать в этом?

— Тебе банально не во что переобуться.

— Как всегда, в высшей степени резонно.

Я поднимаю голову.

— Размер какой?

Она на секунду сбивается.

— Что?

— Размер обуви, Настя.

— Тридцать шесть.

Подхватываю рюкзак.

— Стой здесь. Не высовывайся. Если видишь не меня, не двигаешься вообще. Врастаешь в стену. Поняла?

— А ты куда?

— За чудом. И не вздумай без меня исчезнуть.

Оставляю ее в тени и быстрым шагом иду к автоматам.

Билеты беру сразу. Два. В сторону Ступино. Ближайшая электричка — через считанные минуты. Если повезет, через десять минут мы уже будем уходить из города.

Но одной удачи мало.

Оглядываюсь в поисках хоть чего-то похожего на обувь и замечаю у выхода на платформу газетный киоск. За стеклом — сонная бабка в очках, стопки дешевых журналов, батарейки, зажигалки, чипсы, пластыри, какие-то лотерейки и, Господь все-таки иногда существует, — пара носков ручной вязки, серых, толстых, висящих на прищепке сбоку.

Я почти сворачиваю туда.

И тут навстречу выходит рейд. Шестеро, в форме и в штатском, идут цепью, слишком внимательно осматривая платформу, проходы, закутки, лица. Один останавливается, что-то говорит в рацию. Второй скользит взглядом по толпе так, будто уже знает, кого ищет, и просто сверяет картинку.

Черт.

Покупка носков внезапно становится роскошью, за которую могут пристрелить. По широкой касательной шагаю к киоску, бросаю несколько купюр вязальщице, сдергиваю носки, сую в карман.

Разворачиваюсь и иду назад, не ускоряясь. Только бы не смотреть им в глаза. Только бы не дернуться раньше времени. Каким-то чудом бабка даже не возмущается. Может, не заметила?

Когда возвращаюсь за бетонный короб, у меня внутри на секунду все проваливается.

Насти нет. Нигде не видно даже намека на силуэт. Пусто. Потом она шевелится в самой глубокой тени, и я только тогда выдыхаю.

Цела.

Смотрит на меня так, будто заранее знает ответ.

— Ну? — в голосе звучит нетерпение.

Я достаю из кармана билеты и пару серых вязаных носков.

Она удивленно моргает.

— Это что?

— Все, что успел.

— Обуви не нашлось?

— Нашелся рейд. За нами идут.

Она прикрывает глаза и медленно выдыхает.

— Прекрасно, — говорит очень ровно. — Значит, я так и пойду. В этом резиновом коконе. Может, мне сразу транспарант над головой развернуть? “Заберите меня!”

— До электрички дойдем, а там посмотрим. Попробуешь натянуть носки внутрь, если получится.

— Если получится? — в ее голосе проступает горькая, совершенно неистовая ирония. — Ты сама деликатность, Волгин.

— Я сейчас еще и милосердие включу, если не успокоишься. Поверь, если нас возьмут, тебе покажется, что ты сейчас была на Багамах. Молись, чтобы на нас не обратили внимания.

Она смотрит на носки у меня в руке, потом на меня. До нее будто что-то медленно доходит.

— Ты рисковал. Ради меня?