Свет скользит где-то впереди, по стенам, по воде, по кирпичу. Но до нас не достает.

Британцы все еще не скомандовали захват, а значит, еще не локализовали. У меня вспыхивает искра надежды, но я давлю ее со всей злостью, на какую способен. И все же медленно выдыхаю с облегчением.

И тогда эта мразь стреляет.

Первый выстрел бьет в воду.

Звук в замкнутом коллекторе такой, что у меня на секунду звенит в зубах. Настя вздрагивает всем телом. Я сильнее прижимаю ее к себе. Второй выстрел уходит в стену. Кирпич крошится, и в следующее мгновение мне в левое плечо прилетает рикошетом кусок кладки. Боль до звона в черепе.

Жмурюсь, сжимаю челюсти. Только чудом удается сдержать стон.

— Отставить, идиот! — рявкает кто-то от двери. — Это крысы! Хочешь связь к чертям разнести?

По воде расходится эхо голосов. Сквозь звон в ушах я разбираю обрывки фраз. Что-то про второй заход. Про контроль на выходе из коллектора. Про “перекрыть сверху”. Хорошо. Туда я и не собирался.

Наконец шаги отступают. Свет сужается. Позволяю себе аккуратный взгляд. В светлом проеме бойлерной — один силуэт.

Потихоньку отстраняюсь. Наши губы тягучие, расстаются нехотя, хотя последние секунды мы непроизвольно стучим зубами друг о друга. Нас обоих трясет: ледяная вода хоть и не пробралась в резиновые штаны, но остудила нас до критического уровня.

Я едва слышно выдыхаю:

— Ноги.

Невероятно, но Настя тут же понимает, о чем я, и тяжелеет в моей хватке, подогнув колени. Я делаю аккуратный шаг назад, стараясь держать ось и не шуметь. Еще один. Тот, что остался на контроле, кажется, даже не смотрит в нашу сторону. Нам надо скрыться за поворотом, тогда можно двигаться живее.

К счастью, судьба сегодня решила подыграть нам. Оставшемуся охраннику, видимо, в наушник приходит команда: он вытягивается по струнке, прижимает ухо, а потом шагает вовнутрь. И герметичная дверь закрывается с шипением и лязгом.

Темнота снова съедает все.

Еще пару секунд я не двигаюсь. Проверяю, не вернутся ли. Нет. Тишина. Только шум воды и ее дрожь у меня в руках.

— Все, трусиха, — шепчу я. — Давай, наверх.

Она отстраняется. Резко. С ненавистью.

— Не прикасайся ко мне, — шипит едва слышно.

— Позже повозмущаешься, — отвечаю так же неприязненно. — Иди сюда.

— Я сказала…

— Я слышал. Будешь сама карабкаться?

Она нащупывает мою ладонь и вцепляется в нее так, чтобы вогнать ногти поглубже в мою дубленую шкуру. Усмехаюсь и, когда пытаюсь взять ее за талию, понимаю, что левое плечо у меня онемело, и я не соображаю, могу ли сжать пальцы или нет.

Высвобождаю правую руку из ее хватки и приставляю левую к ее телу. Даю мысленную команду на сжатие и проверяю. Сработало. Берусь с другой стороны, присаживаюсь и толкаю ее вверх, на парапет. Резина скользит, скрипит, хлопает. Настя будто стала тяжелее килограмм на десять. Ужасно неудобно. Плечо пронзает будто раскаленным штырем. Настя зло вскидывается, но карабкается сама. И тут слышу, что где-то под руками хлюпает вода. Этого еще не хватало.

Проверяю, стоят ли обе ее ноги на парапете. Потом кое-как выбираюсь сам и снова нащупываю Настю.

— Ты зачерпнула воду? — тихо спрашиваю, наклонившись к ней.

Она всхлипывает и ничего не отвечает.

— Полные штаны?

— Нет, только справа.

— Снимай, — приходится снова шарить в темноте в поисках застежек.

Сначала пояс, потом подтяжки.

Опускаюсь на одно колено, даю ей упереться себе в плечи, чтобы не сделать хуже. Но где-то на уровне колен она шипит, и я понимаю, что вода из одной штанины плеснула в другую.

— Держи юбку, — командую ей, — и давай ногу.

Когда я прикасаюсь к ее коже, чувствую огромные мурашки под пальцами. Освободить ее из плена ледяной резины непросто. Получается только с громким резиновым чмоком. В результате она наваливается на меня и ждет, пока я выжимаю носки. Надевает она их сама и с плохо сдерживаемым стоном втискивается обратно в мокрую штанину. То же самое повторяем со второй ногой. Но там, к счастью, все не так плохо, как могло быть.

В потемках все слишком медленно, но я не рискую включить налобник. Слишком близко мы к бойлерной. Мы вообще кругом слишком близко.

Разгибаюсь, поправляю рюкзак. Левое плечо ноет, но двигается. Значит, жить буду.

Дальше идем еще медленнее.

Теперь уже не напоминаю себе, что веду не бойца из своей прежней жизни, а женщину, которая вообще не должна была оказаться в коллекторе. Внимательно слушаю чавкающие шаги позади себя. Держу темп такой, чтобы она могла идти и не сорваться снова.

Наконец, рука на стене находит холодный металл.

То, что нужно. Если я не ошибся, это наше спасение. Останавливаюсь, цыкаю на Настю, чтобы она замерла, прислушиваюсь, нет ли за нами тихой погони. Кажется, пока чисто.

Нащупываю штурвал. Сейчас главное — не дать слабину. Опять позиционирую левую руку на перекладине, проверяю хватку, сжимаю челюсти и наваливаюсь всем весом. Боль адская на каждом обороте. Упираюсь здоровым плечом в обод и тяну рывками.

Железо идет нехотя, с натужным скрежетом. Кажется, что воздух взрывается грохотом со всех сторон. И когда штурвал, наконец, сдается с металлическим “дзынь” и идет легче, я бесконтрольно охаю, не сдержавшись от болевого шока.

В ушах долго стоит звон. Меня ведет в сторону, и я теряю ощущение ног. Если бы можно было видеть свет, у меня бы точно потемнело в глазах. И я вцепляюсь намертво в железо, чтобы не свалиться.

Когда более или менее прихожу в себя, трясу головой, чтобы мозги встали на место. Настя дышит рядом, как загнанная.

— Тс-с-с, — шиплю я, и она смолкает.

Стоим притихшие, слушаем шум воды. Кроме писка крыс ничего больше не отзывается.

Я вспоминаю еще об одной вещи.

— Где твой телефон?

Она молчит секунду.

— В клатче.

— Где клатч?

— Не знаю.

Я оборачиваюсь в темноту, хотя смотреть тут бессмысленно.

— Не знаешь?

— Наверное, остался в дамской комнате, — огрызается она. — Я не проводила инвентаризацию, пока ты меня душил.

Дежа-вю. Не могу сдержаться. Она слышит, как я хмыкаю.

— Ничего смешного, — шипит она. — Все из-за тебя.

— Не бери в голову. Это даже хорошо. Я бы все равно выбросил его в канаву.

Отдышавшись, возвращаюсь к работе. Наконец дверь поддается с характерным шипением. Я тяну ее на себя, а потом толкаю в сторону. Тяжеленная, она поддается собственной инерции с пугающим скрипом. Кажется, теперь нас слышно на весь город. В лицо бьет теплый ветер.

Бояться поздно. Я ощупываю открывшийся проем и первым забираюсь в узкий кабельный канал.

— Иди сюда, — шепчу я и ловлю в темноте ее руки, а они оказываются на моих ногах.

Втягиваю ее за собой. Здесь хотя бы теплее. Ниже потолок, суше воздух и совершенно другой запах — пыль, горячая изоляция, железо, старая проводка.

Включаю налобный фонарь на красный режим.

Тусклый свет заливает узкий тоннель, и после абсолютной тьмы этого почти достаточно, чтобы ослепнуть от облегчения.

Тяну дверь на себя. Второй раз справляться с чертовыми запорами в тысячу раз сложней, будто я израсходовал все силы, и ни черта не осталось. Но останавливаюсь только тогда, когда штурвал не поддается больше ни на миллиметр, и сажусь прямо тут же, упираясь спиной в холодный металл. Он вибрирует от гула коммуникаций. Кажется, тут даже воздух угрожающе гудит, как рой разбуженных, но еще не взлетевших пчел.

— Слушай внимательно, — поднимаю к ней лицо, тяжело дыша. — Это кабельный канал вдоль Пятницкой. Он должен вывести нас в сторону Павелецкого вокзала. Идти надо тихо, точно посредине. Не шаркай, не касайся стен и не вздумай шарахаться в сторону. Здесь могут стоять датчики движения. Сработают — нам конец.

Она смотрит на меня в этом красном свете так, будто я лично и есть все ее несчастья, собранные в одну злую мужскую тушу.

Потом взрывается.

— Да мне все равно! — шепот у нее выходит почти хуже крика. — Ты понимаешь? Мне все равно! Я не хочу жить такую жизнь! Все время от кого-то убегать, проваливаться в какую-то вонючую мерзость, таскаться как бродяга, пока ты мной пользуешься и облизываешь при первой же возможности, пока в меня стреляют!