— Олега подняли не для игры. Британцы пришли за камнем. В страну уже зашла их группа — пятеро. Посольские корочки, чистые лица, руки по локоть в чужой крови.

— Координация? — спрашивает Виктор Павлович, не отрывая взгляда от лиц на экране.

— Скорее всего, после приема в честь дня рождения монарха. Торжества всю неделю. Суета, толпа, дипломатический иммунитет. Идеальное прикрытие. Наша задача — отследить, кто понесет артефакт, и накрыть в момент передачи.

Молочаев переключает слайд. На проекторе — детальная схема особняка на Софийской набережной, размеченная по секторам.

— Внутрь нас не пустят. Резиденция запечатана намертво. У нас там только двое из обслуги и один свой гость. Все остальные — снаружи.

Он обводит нас взглядом, намеренно пропуская меня.

— Волгин в резерве. Подстраховка вне периметра.

Я молча киваю. Резерв. Хорошее слово. Почти вежливое. На деле — сиди в машине и жди, пока другие решают, кому жить.

— Твой выход только в случае провала, — добавляет Молочаев.

То есть когда все уже летит к черту.

Я перевожу взгляд на схему особняка и вдруг думаю не о британцах, не о кроте, не о приеме. О Насте. Если они решили дернуть “спящего”, ее могут использовать вслепую. А могут и не вслепую.

— Теперь главное, — Молочаев чеканит слова. — Завтра утром даем санкционированный слив в профильные медиа: экспертиза признала “Синего Монаха” похищенным государственным достоянием. Готовим документы на арест имущества. Это — детонатор. Наш “спящий” должен запаниковать и сбросить камень британцам до того, как придут службы для изъятия.

— А если “спящий” — кто-то из управления? — спрашиваю я, глядя Молочаеву прямо в переносицу.

Тишина в комнате становится ватной, давящей. Слышно только мерное гудение проектора.

— Не твоего ума дело, Волгин, — голос Молочаева опускается до опасного шепота. — Ты не в состоянии даже свою команду держать в узде. Так что твое дело — сидеть в машине и ждать приказа. Если он поступит.

— Достаточно, — Верещагин, который до этого сидел неподвижно, подается вперед. Его тяжелые ладони ложатся на стол. — Полковник, не кипятитесь. У подполковника Волгина есть право на вопросы. Тем более — сегодня.

Я замираю. Подполковник? До приказа мне оставалось еще два года пахать в поле. Боковым зрением вижу, как у Молочаева дергается жилка на виске.

Верещагин тяжело поднимается, и мы синхронно следуем за ним.

— За операцию в Бейруте. За вывод резидента из-под огня. За личное мужество. Приказом Директора Службы вам присвоено внеочередное звание.

Рядом тут же возникает его вездесущий адъютант с увесистым футляром из темного дерева.

— И личный подарок от командования, — торжественно добавляет генерал. — Заслужил.

Вытягиваюсь по струнке. Внутри кейса на черном бархате — Glock 17 с матовым затвором. У меня внутри неприятно холодеет. После такого подарка назад в тень уже не уходят.

— Служу Отчизне, — чеканю я.

Голос звучит твердо. Лучше, чем я себя чувствую. Потому что это не просто повышение. Это сигнал. И адресован он не мне одному. После такого каждый в комнате делает свои выводы.

Благодарю. Достаю пистолет, проверяю затвор. Лед стали передается пальцам. Гравировка “За верность долгу” и моя фамилия. Возвращаю пистолет на место и чувствую, как недобро сместились фигуры на доске.

— Оформишь и занесешь подполковнику в машину, — велит генерал своему адъютанту.

Тот щелкает каблуками.

Верещагин хлопает меня по плечу — тяжело, по-отцовски:

— Так держать.

Молочаев багровеет. Пальцы на столе дрожат едва заметно, но я это вижу. Никто не произносит ни слова. Все просто смотрят. В нашей команде это и есть поздравление. И приговор.

Оставшиеся полчаса мы прорабатываем детали. Расстановка сил на местности, частоты связи, пароли, явки. Костя тарахтит клавишами, Виктор Павлович уточняет точки эвакуации. Я слушаю вполуха. В голове пульсирует одно: если придется действовать без приказа, новое звание мне не поможет.

Наконец, когда схема готова, Верещагин командует:

— Свободны. Все, кроме полковника.

Я выхожу первым. В коридоре наконец выдыхаю. Но в голове по-прежнему только Настя. Пока я принимаю поздравления от мужиков, из кабинета выходит Верещагин, кивает нам и не задерживается. Конечно. Этим повышением и подарком он только что бросил меня куратору в зубы, как свежую кость. И, словно в подтверждение этой мысли, в открытых дверях появляется Молочаев и буравит меня тяжелым взглядом.

Возвращаюсь. За закрытой дверью, он подходит ко мне вплотную.

— Думаешь, повышение — это индульгенция?— голос у него тихий, злой.

Я молчу, смотрю ему в глаза. Он идет на меня без замаха — коротко, в солнечное сплетение. Успеваю убрать корпус и перехватить его кисть. Чистый рефлекс. На секунду мы стоим вплотную.

— Не надо, — говорю я тихо. — Не сейчас.

Выпускаю запястье. Молочаев делает шаг назад. Взгляд исподлобья, плечи напряжены. По всему видно, что нападать он не передумал. Тогда я резко меняю угол и бью словами.

— “Синий Монах” списан пять лет назад, — Молочаев молчит. — По акту о естественной порче. Сапфир. Естественной, — вижу, как у него дергается щека. — Стеблов. Битцевский лес. Пуля.

Я говорю тихо и почти наугад, но попадаю. Злость с его лица не уходит. Но под ней проступает другое. Он считает варианты. Натужно и бешено пульсируют вздувшиеся вены на его шее.

— Ты сам замял этого “глухаря”, полковник. Не так ли?

— Это ложь, — шипит Молочаев, но его лицо сереет, становясь в цвет этих чертовых стен.

— А если об этом узнают в Управлении Собственной Безопасности? Если всплывет, что твой отдел прячет убийство за мастичными печатями и архивной пылью? Что тогда, товарищ полковник? Шерстить будут весь восьмой отдел. Кому достанется твой змеиный клубок?

Он нервно поправляет китель. Дышит тяжело, но взгляд уже не тот — в нем поселился страх.

— Чего ты хочешь?

— Чтобы с головы Анастасии Стебловой не упал ни один волос. Если из-за вашей возни ей хоть что-то угрожает, я приду за тобой. И за каждым, кто рискнет тебя прикрывать. Ты меня услышал?

Молочаев смотрит на меня с ненавистью, но молчит. Значит, услышал.

Я разворачиваюсь и выхожу в холл. Сердце колотится где-то в горле, но я заставляю себя идти ровно, чеканя шаг по казенному линолеуму.

Почти на выходе чувствую, как телефон вибрирует в кармане. Сообщение от Барса:

“Объект в "Балчуге". Номер 402, оформлен на чистый паспорт через нашу подставную фирму. Боится возвращаться домой. Я на этаже, контролирую периметр”.

Я набираю её номер. Вызов идет — длинные, издевательски спокойные гудки. Потом — обрыв и механический голос: “Абонент временно недоступен”.

Набираю снова. Тишина. Внутри всё скручивается в тугой узел. Черт. Сжимаю телефон так, что корпус едва слышно хрустит. Сообщения не прочитаны.

Сажусь в машину, бросаю футляр с наградным “Глоком” на соседнее сиденье. Двигатель отзывается глухим рыком. В голове холодный расчет: если я сейчас припрусь в отель, будут проблемы. Для нее я сейчас скорее опасность, чем помощь.

Но если я уеду, а завтра Молочаев решит “подчистить хвосты”...

Выжимаю газ. “Балчуг” светится впереди, как неприступная крепость. Паркуюсь в тени, через дорогу, откуда виден парадный вход и окна четвертого этажа. Выхожу, прислоняюсь к капоту и просто смотрю вверх. Окна на четвертом этаже затянуты плотными шторами, но я кожей чувствую — она там. Наверняка, это 402-й.

Я не могу уйти. Даже если Барс на месте. Даже если весь мой отдел сейчас ставит на меня капканы.

До рассвета я останусь здесь. А утром начнется охота, и я хочу быть ближе остальных. Я буду готов. Чего бы мне это ни стоило.

28 Анастасия. Отчаянный шаг

В номере слишком тихо. От этого тишина кажется осязаемой и тревожной.

В “Балчуге” всё вызывающе добротное, тяжелое, уверенное в своей роскоши. Плотный ковер полностью поглощает шаги, шелковое покрывало стекает с кровати прохладной волной. На мраморной консоли поблескивают бутылки “Voss” и тонкий хрусталь, а в воздухе застыл запах дорогого отельного текстиля и селективного парфюма — невидимый маркер чужой, благополучной жизни. Номер кажется идеальной декорацией, в которой у героев не должны дрожать руки и срываться дыхание от тревоги.