Все тут немного запущенное, но очень породистое. Как в доме, который пережил больше, чем готов рассказать.

А за эркером обнаруживается винтовая лестница. Сверху заманчиво льется яркий дневной свет.

Оглядываюсь на спящего Егора. Он так и не поменял позы. Поэтому я так же, стараясь не шуметь, отправляюсь на второй этаж. И ахаю.

Огромная, почти круглая комната со стеклянным куполом. Вместо стен — окна. Широченный письменный стол. Посредине, на тяжелой треноге, — причудливый стальной зверь — гигантский телескоп, направленный в зенит.

Сердце замирает, когда я склоняюсь к окуляру, гадая, что же я сейчас увижу. Звезды? Луну? Соседнюю галактику? Но сколько ни присматриваюсь — ничего. Густая тьма. Только мои ресницы упираются в оптику.

Что ж. Такой штукой надо уметь пользоваться. Разочарованно вздыхаю и поворачиваюсь к столу. Тут карты неба, старые газетные вырезки, чернильница с самым настоящим золотым пером.

И еще одно фото в рамочке. Но тут моя реальность снова начинает двоиться. Я хмурюсь и долго всматриваюсь в портрет. Женщина в светлом платье и двое мужчин во фраках у нее за спиной. Я знаю этих троих.

Более того.

Эта женщина — я. Только сильно моложе. Горделивый франт слева — Сергей, мой муж. Его рука — на моем плече. Справа — его приемный сын, Жорж, — толстый, неуклюжий подросток семнадцати лет с агрессивным акне на лбу и щеках, которые он прикрывал длинной челкой. Жилетка топорщится, и он натянул ее рукой вниз, чтобы не было так заметно.

Он был нервным, вечно сомневающимся в себе, но в целом покладистым парнем. Единственным, кто меня жалел. Нет, он не утешал меня после “воспитательных мер” Сергея. Но заваривал мне чай и “незаметно” подкладывал носовой платок, если приходилось плакать.

Нельзя сказать, что мы были друзьями. И все же, я считала его другом. Хотя он больше походил на молчаливую тень.

Только однажды он разговорился. Когда вытаскивал меня из воды. Мы оба нахлебались тогда, долго кашляли на мостках, стараясь отдышаться. Еле доползли до дома, упали на диван и уснули.

Так нас и застал Сергей. После жуткого скандала Жорж ушел из дома и больше никогда не вернулся. Кажется, Сергей мне так и не простил этого.

Я смутно помню тот день, когда было сделано это фото. Мы приглашены на какой-то раут и опаздываем. Поэтому никто из нас не улыбается.

Беру рамку и тут же охаю от боли. Совсем забыла про раны. Перехватываю находку удобнее и удивленно верчу портрет. На обратной стороне от руки написано “Моя. Верну”. Сердце колотится в горле, перекрывая мне доступ к воздуху. Сложно раздышаться. Опускаюсь на стул и пытаюсь найти хоть одну ниточку в реальность.

Кто здесь жил? Сергей? Оглядываю комнату еще раз. Совсем не похоже на место, где бы он захотел оставаться. Тогда кто?

И тут я замечаю, что картонка, которая прижимает фото в рамке, не плотно прилегает к стеклу. Отщелкиваю держатель, и мне на колени выпадает конверт.

Разворачиваю. Гербовая бумага. Глаза скачут по строчкам. И оттого, что руки так крупно дрожат, не могу понять, что там написано. Каждое слово само по себе понятно. Но все вместе складываться не хочет.

Акт… дарственная. Ювелирный гарнитур “Сердце Империи”. Колье, центральный сапфир, цвет васильковый, огранка… вес… Оправлен… 48 бриллиантов.

Слезы бегут по щекам. Первая мысль — это подарок от Сергея. Неужели он все же…

Нет, погоди. Этого не может быть. Чисто по временным отрезкам не может.

У меня кружится голова. Этот камень я еще вчера держала в руках.

Дальше: серьги, браслет.

“Объект изъят из реестра… Основание: Заключение экспертизы от …” оставлено свободное место. “… объекты синтетического происхождения.”

“Настоящим подтверждаю передачу прав собственности Стебловой Анастасии Петровне.”

Размашистая подпись. Нотариальное заверение без даты и печати.

Давлюсь подступающей истерикой и вдруг понимаю, что я не одна в этой комнате.

Едва не роняю конверт на колени, и оборачиваюсь к лестнице.

Из темного пролета медленно, бесшумно, как тень, поднимается Егор. Его голова, плечи, обнаженный торс — он вырастает из пола обсерватории, пока не замирает на последней ступени винтового марша. В ярком свете, бьющем из-под стеклянного купола, он кажется ослепительно бледным, почти прозрачным.

Он стоит, держась за поручни, и смотрит не на меня, а на старое фото в моих руках.

— Ты не должна была видеть это теперь, Стаси.

18 Егор. Слепое пятно

— Ты не должна была видеть это.

Ее подбородок дрожит, но она не плачет. Лучше бы плакала. Глаза испуганно распахнуты, бледные губы шевелятся. Плотная бумага в ее руках похрустывает под бесконтрольно подрагивающими пальцами.

— Жорж?! — выдыхает она наконец.

Она вглядывается в меня и отрицательно покачивает головой, словно одним “нет” снова сможет остановить неизбежное. Темные брови ни на секунду не замирают, позволяя мне читать ее от мольбы о помощи до гнева, от смятения до решимости.

— Где… ты был все это время?! — наконец произносит она ломким голосом.

— Долгая история, — не выдерживаю ее взгляда: я кругом перед ней виноват.

Куда легче рассматривать портретную рамку у нее на коленях.

Мне хочется самому себе дать под дых. Эта проклятая бумага должна была исчезнуть еще вчера, сгореть или быть запертой на сто замков. Непростительная, дилетантская ошибка. Но я был слишком пьян её близостью, чтобы строить прогнозы и думать о безопасности.

Память ослепляет: еще несколько часов назад эти самые пальцы дрожали не от шока, а судорожно впивались в мои плечи. Я до сих пор чувствую на губах вкус её кожи и тот первобытный, неистовый жар, которым она меня опалила до самого сердца.

Вчера мир сузился до её разметавшихся волос и хриплых стонов, вытравив из головы всё, кроме этой безумной страсти. Теперь ее взгляд вбивает меня по пояс в землю. Плечи каменеют, позвоночник скрипит, ноги гудят. Но я не позволяю себе ни отступить, ни искать опору. Я должен, обязан выстоять.

— Помнишь, тот день, когда я достал тебя из озера?

Боль искажает ее красивое лицо. Это невозможно выжечь из памяти.

Сергей слишком старался воспитать из нее светскую львицу, и в то утро снова перестарался.

Чтобы развлечь ее, я повез ее кататься на лодке. Я готов был достать луну с неба, лишь бы она улыбнулась. Но вместо этого она сказала таким же бесцветным голосом, как сегодня:

— Я больше не могу, — и перевалилась через борт, я даже не успел понять, что происходит.

Она боролась за право утонуть. А я рвал ее наверх. За руки, за волосы, за что попало, пока она не обессилела и не сдалась.

Не знаю, откуда у меня взялась эта звериная сила. А может, чистая воля. Не помню, как мы добрались до берега. Помню только ее ледяные губы и вкус цвелой воды и тины. Давил ей на грудь снова и снова, пока она наконец не дернулась и не вдохнула. Потом считал ее вдохи. Она казалась мне чугунной, когда я ее выжимал из нее воду. До капли. А потом лежал рядом, пока ее рвало, и думал, что сам сдохну.

Вечером явился Сергей. Настя молчала. Я не мог выдать ее. И принял удар на себя. Во всех смыслах.

— Мне некуда было идти. Сергей это знал. На улице он меня не оставил — сделал хуже. Отдал в систему. Мне было почти восемнадцать. Для детдома поздно. Для спецакадемии — в самый раз.

— Да как ты… — возмущенно выдыхает она.

— Да так, — останавливаю ее тираду жестом. — Потому что это правда. Я был там, где из людей вытравливают имена и привязанности, заменяя их номерами и легендами.

Тогдашняя Стаси снова встает у меня перед глазами. Растрепанная, с расцарапанными руками, с разорванным платьем и кровоподтеками на груди. Любой сошел бы с ума от догадок.

— И это дает тебе право ненавидеть, — потрясенно произносит она, и я не могу понять, утверждение это или вопрос.

— У меня нет обиды на Сергея, — торопливо возражаю я.