На экране фото.

Зернистое, снятое явно с высокого ракурса. Дергаюсь вперед: Егор ведь сказал вчера, что ставни закрыты. Но теперь солнце заливает панорамное окно белым утренним светом. И шторы задернуты только на треть. На снимке отчетливо видно кровать и две фигуры. Я, свернувшаяся калачиком, и Егор за моей спиной, как гора, прикрывающая меня. Его рука лежит на моем бедре, как собственнический жест захватчика.

Под фото подпись: “Экспертиза через постель? Какова цена вашего слова теперь, профессор? Если это фото уйдет в печать, мир узнает, как именно вы подтверждаете подлинность камней”.

Одно такое фото, слитое в академическую сеть или в СМИ, и мое имя будет навсегда стерто из списков уважаемых экспертов. Никто не станет слушать про “панику в капсуле” и “счастливое спасение”. Все увидят только то, что захотят увидеть: продажного специалиста, купившегося на харизму и деньги заказчика.

Это не просто шантаж. Это публичная казнь, когда годы работы стирают одним жестом — положив твое тело поверх твоего имени. Без суда, без права на слово. С одним-единственным приговором: “она сама виновата”.

— Что там? — голос Егора, хриплый со сна, заставляет меня напрячься еще больше.

Мне очень хочется его прибить. Прямо сейчас, этим самым телефоном. Но я молча поворачиваю экран к нему.

Егор вглядывается в изображение несколько секунд. Его лицо каменеет, как в первый день нашего знакомства. Он медленно выдыхает, и в этом выдохе столько угрозы, что меня пробирает озноб.

— Это пришло сейчас?

— Какая разница, когда?! — мой голос срывается на крик. — Ты лег в мою постель! Я ведь сказала “нет”, Егор! Я же просила! А теперь у них есть это. Ты понимаешь, что мне конец? Моя работа, мои исследования, дело Сергея… всё пойдет прахом, потому что ты… — случившееся внезапно накатывает на меня невероятной тяжестью, я поворачиваюсь к нему, и произношу каждое слово отдельно. — Что ты вообще делаешь в моей постели?!

Он взъерошивает свои волосы и прячет взгляд. Вскакиваю с кровати, путаясь в полах длинного халата. Меня трясет от ярости и осознания собственной беспомощности .

— Стаси, послушай меня, — он встает, тянет ко мне руку, но я уворачиваюсь и срываюсь на почти звериный рык, потому что только так могу скрыть слезы. — Ты же помнишь. Вчера ночью нас уже атаковали. Оставить тебя одну в этой комнате значило подставить под прямой удар. Я лег здесь, потому что переживал за твою безопасность.

— И как, помогло?! — я тыкаю пальцем в экран телефона. — Они сняли именно то, что хотели! Ты дал им идеальное оружие против меня. Марк был прав, ты не спасаешь, ты захватываешь территорию. И сейчас ты разрушил мою жизнь эффективнее любого снайпера. Скажи честно! Ты специально?!

Егор подходит вплотную. Его тепло, которое еще пять минут назад казалось уютным, теперь — удушающая хватка.

— Если ты действительно думаешь, что я позволю им это опубликовать, ты меня совсем не знаешь, — цедит он сквозь зубы. — Я найду источник. Каждого, кто к этому причастен.

— Поздно искать гада, когда яд уже в крови, — я отступаю, хватаюсь за спинку стула, потом за голову. — Мне нужно уехать. Сейчас же. Я не могу оставаться здесь ни секунды.

— Ты никуда не поедешь. Это небезопасно.

И в этот момент я понимаю: фразы могут быть разными, но смысл у них всегда один: ты больше ничего не решаешь.

— Ты мне не тюремщик! — вскидываю подбородок. — Мне нужно в архив. У меня есть зацепка по документам, которые ты мне показал вчера. Там сбой в логике. Я должна проверить оригиналы актов ревизии. Если я докажу, что цепочка была подделана еще тогда, этот компромат потеряет смысл. Мое слово будет подтверждено документами, а не через постель.

На самом деле мне для полной картины немедленно нужны бумаги Сергея.

— Я пошлю своих людей, они привезут всё, что нужно, — отсекает Егор.

Его циничная попытка отстранить меня от дел выводит меня на грань самообладания.

— Нет! — я почти выплевываю это слово ему в лицо. — В спецфонд допускают только по биометрии и личному ключу. Твои люди там только двери вынесут и наделают административных проблем, а мне сегодня уже нужны факты! Без твоей великодушной “опеки”!

Чем дольше я истерю, тем мрачнее становится он, тем жестче сжимаются его челюсти, тем мертвеннее взгляд. Между нами искрит, как оборванный провод под напряжением.

— ХВАТИТ! — Его голос взрывается в тишине спальни, как пушечный залп, и я мгновенно трезвею. — Ты сейчас замолчишь и сделаешь, как я сказал.

Это не просто крик. Это властный, животный рев человека, чей хваленый титановый контроль окончательно пошел трещинами. Стекло в панорамном окне жалобно и тонко звякает, а я физически чувствую, как звуковая волна бьет мне в грудь, заставляя сердце пропустить удар и провалиться куда-то в желудок.

Я замираю, сжимаюсь внутренне. Воздух в комнате будто мгновенно выгорает.

Егор делает шаг ко мне — быстрый, хищный. Он не кричит больше, но его шепот сейчас страшнее любого крика.

— Сядь. На. Место, — цедит он, делая внушительные паузы, отчего каждое слово падает, как кипящий свинец, и я плюхаюсь на кровать быстрее, чем успеваю сообразить.

Он замолкает резко, будто сам услышал свой голос со стороны. Взгляд скользит по моему лицу — и на секунду темнеет.

— Ты не в институте, Стаси, и это не научный диспут. Нас вчера пасли как дичь на отстреле. Ты понимаешь, что до архива ты просто не доедешь? Тебя упакуют в машину на первом же светофоре, и я даже не буду знать, в какой канаве тебя искать!

Он нависает надо мной, загораживая свет. Его глаза сейчас — два провала, в которых нет ни тени того тепла, что согревало меня всю ночь. Сейчас он выглядит как человек, способный убить. Или, по крайней мере, стереть в порошок любого, кто встанет у него на пути. И в этот момент я впервые по-настоящему пугаюсь Егора Волгина.

— Никаких выходов, — повторяет он, и его челюсти сжаты так, что кости на лице кажутся высеченными из камня. — Ты останешься здесь под моим присмотром, пока я не зачищу этот периметр. Это не обсуждается.

У меня гудит голова и ощущение такое, будто реальность нереальна. Щеки горят, в ушах шумит. Холод в затылке — тот самый, из прошлой жизни — парализует. Знакомый алгоритм: сначала тебе приказывают, потом тебя запирают “для твоего же блага”. Я чувствую, как невидимый ошейник затягивается на горле, лишая возможности возражать.

Мое лицо горит, а сама я задыхаюсь. Спохватившись, осознанно замедляю дыхание и разжимаю рефлекторно сжавшиеся кулаки.

Я сама тоже явно перегибаю палку. В сущности, он же не виноват. Он просто хотел меня защитить.

Все это время Егор пристально наблюдает за мной, и в какой-то момент злость в его лице прячется за привычную непроницаемость. Кажется, он сам понял, что его реакция — как-то слишком.

Но извиняться Волгин, видимо, умеет еще хуже, чем просить.

— Кофе или чай? — спрашивает он так буднично, словно минуту назад не вдавил меня обратно в тот самый страх, из которого сам же вчера вытаскивал.

От неожиданности я на пару секунд совсем перестаю дышать и даже не мигаю. А Егор разворачивается к двери и через плечо добавляет:

— Завтрак будет готов через четверть часа. Зубная щетка на правом умывальнике — твоя, — он запинается, на мгновение задерживается, чуть склоняет голову и исправляет сказанное. — В смысле, новая.

И выходит.

Оставшись в одиночестве, выдыхаю весь скопившийся от возмущения в легких воздух. Сдуваюсь, будто стравленный воздушный шарик.

Еще вчера все выглядело так четко и ясно. Я была хозяйкой ситуации. А теперь я на полном ходу влетела в катастрофу и не представляю, как буду выбираться.

Уныло плетусь в ванную. Мало того, что на меня какой-то гад собирает двусмысленные материалы, орет заказчик, втершийся ко мне в доверие, так сейчас еще одеваться придется во вчерашнее.

Противно от одной мысли, что вещи так и остались брошенными на полу. И я пугаюсь, когда этой кучи не нахожу, даже больше, чем вида черной капсулы посреди комнаты.