Умно.

Я подхватываю второй поднос и иду следом по касательной. Предлагаю толпе угощение.

Женщина подходит к двери, открывает ее, смотрит внутрь несколько секунд и закрывает. Едва заметно касается воротника — микрофон. Короткое движение губ. Качает головой, отходит к мужчине, похожему на начальника охраны. Они обмениваются несколькими фразами.

Я вхожу в Золотую залу, методично предлагая канапе паре пожилых дипломатов. Руки делают привычную работу, а мозг лихорадочно высчитывает секунды. До моего "хлопка" под витриной осталось всего ничего.

Через полминуты Настя и Барс выходят. Она выглядит бледной, но держится. Барс касается меня взглядом и отворачивается. Мы на финишной прямой. Сейчас они пойдут к туалетам.

Серая снова возникает на пути.

Короткое сообщение. Вежливая блокировка. Ни жеста лишнего, но смысл ясен: вам не туда, вам сюда.

На первый взгляд Настя выглядит восторженной, но на самом деле это психическая лихорадка. Она что-то щебечет то “серой”, то Барсу, он отвечает ей что-то спокойное, деловое.

Едва заметный кивок. Это мне.

Понял.

Скрываюсь в дамской комнате.

Тут пахнет дорогим мылом, пудрой и чистыми полотенцами. Одна из кабинок пустая. Проверяю замок, ломаю механизм коротким, точным движением так, чтобы снаружи осталась красная метка “занято”. Плотно закрываю дверь. Теперь никто не будет ломиться сюда. Главное, чтобы у них хватило терпения на подольше.

Потом прячусь за тяжелой драпированной портьерой у стены. Тут ниша с туалетной бумагой и свежими полотенцами на узкой этажерке. Удачно.

Пульс шарашит так, что перехватывает горло. До взрыва в вестибюле шесть минут сорок шесть секунд.

Снаружи слышны голоса. Настя смеется громко и фальшиво. Барс что-то отвечает. Дверь дамской комнаты открывается, впуская шум из коридора и шлейф чужих духов.

— Я быстро, — доносится голос Насти.

Легкий шелест. Быстрый вдох. Ее шаги я узнаю в любом состоянии. Даже если бы мир рухнул, а я оглох наполовину, все равно узнал бы.

Я жду, пока дверь за ней захлопнется, делаю шаг и нападаю со спины.

Ладонь на рот. Вторая рука поперек талии. Рывок назад, за портьеру.

Она дергается всем телом, срывается на глухой, яростный звук, бьет меня локтем, пытается вывернуться. Сильнее, чем я ожидал. Острые локти, каблуки, злость. Пытается сказать что-то сквозь мою руку, пыхтит, но я уже вжал ее в себя и держу крепко.

— Тихо, — шепчу ей в волосы.

Она мычит еще злее.

И в этот момент дверь снова открывается.

Мы оба настораживаемся.

В комнату кто-то входит на шпильках. Цок-цок по мрамору. Медленно. Уверенно.

Настя застывает у меня в руках так резко, будто ее выключили. Потом чуть поворачивает глаза — ровно настолько, чтобы увидеть меня.

И узнает.

Я чувствую это по тому, как меняется ее хватка. До этого она пыталась оторвать мою руку от лица. Теперь вцепляется в нее обеими ладонями, как в спасательный круг. Спиной вжимается в меня сильнее, дрожит.

Из глаз ее катятся слезы. Тихо. Беззвучно. Просто льются по щекам и исчезают где-то на моей кисти.

Цокот возвращается, приближается к нам. Пауза. Шорох ткани. Включается вода. Потом выключается.

Настя едва слышно дышит мне в ладонь. Ее позвоночник упирается мне в грудь. Лопатки подрагивают. Запах духов, теплой кожи, меха и страха бьет в голову куда сильнее, чем должен в такой момент.

Проклятье. Не сейчас.

Чужие каблуки снова цокают туда-сюда. Женщина, не уходит. Крутится у зеркала или ждет кого-то. Я чувствую, как Настя пытается дышать мельче, тише. Я тоже. Мы стоим, не шевелясь, спрятанные за тяжелой портьерой, как любовники из дешевой комедии, если бы за дверью ждал ревнивый муж, а не смерть.

Наконец, шпильки выходят в коридор. Дверь закрывается.

Я наклоняюсь к ее уху.

— Уходить надо сейчас, если хочешь жить, — шепчу я и медленно убираю ладонь.

Она резко разворачивает голову ко мне. В темноте за портьерой ее глаза блестят дико, мокро.

— Предатель, — выдыхает она едва слышно.

Я чувствую, как во мне поднимается та самая злая нежность, от которой всегда одни проблемы.

— Сказала женщина, которая приволокла сапфир на собственном теле прямо в зубы британцам, — шепчу в ответ. — Тише. И снимай туфли.

Она хочет что-то еще бросить мне в лицо, я это вижу по тому, как у нее дрожат губы. Но, слава Богу, соображает. По мрамору стукает обувь, Настя становится ниже. Беру ее туфли и ставлю на самый верх на этажерку.

На моих часах остается меньше минуты.

Осторожно приоткрываю щель в двери.

Коридор виден кусками. Барс стоит к “серой” вполоборота и что-то ей втолковывает с таким увлечением, будто от его жестикуляции зависит международная стабильность. При этом он грамотно держит корпусом сектор и полностью перекрывает ей обзор на нас.

Красава.

И тут бахает.

Хлопок получается даже лучше, чем я рассчитывал. Не просто звук — удар по нервам. Под витриной рвется воздух, стекло осыпается мелкой блестящей крошкой, кто-то вскрикивает так, будто его режут, и в ту же секунду половина “гостей” перестает быть гостями.

Спецназовцы проявляются мгновенно. Половина из них падает на колено. Пушки берут разное направление. Кто-то рявкает что-то в гарнитуру и бежит в холл.

Барс не теряется ни на миг. Хватает “серую”, прижимает к себе и разворачивает ее спиной к дамской комнате, словно героически прикрывает собой от неведомой угрозы.

Шум набирает децибелы. Крики. Звон стекла. Мат. Чей-то плач.

Свет моргает и гаснет как раз над нашей частью коридора. Идеально.

И в этой сумятице мы с Барсом встречаемся глазами.

Благодарю его одним кивком. Он не отвечает. Ему сейчас не до мужской дружбы.

Дергаю Настю за собой.

Мы выскальзываем из дамской комнаты на цыпочках, потом почти бежим к дальнему служебному ходу. Там пусто — как я и надеялся. Все, кому не плевать на взрыв, сейчас смотрят в другую сторону.

Настя дышит резко, но не ноет, не тормозит, не устраивает сцен. Только один раз цепляется пальцами за мой рукав, и я понимаю — не потому, что хочет остановить, а потому, что темно и ей нужен ориентир. Я чувствую по натяжению пальцев, что она успевает. Значит, можно ускоряться.

Это почему-то действует на меня сильнее, чем должно.

Спускаемся на половину пролета. Я прижимаю ее к стене, слушаю.

Теперь бег во весь опор.

Коридор. Поворот. Еще дверь. Котельная.

Влетаем внутрь. Захлопываю за собой, включаю карманный фонарь на минимуме. В этом сером техническом аду после золота и люстр все кажется честнее. Здесь все так же гудят насосы, но это ощущается, как блаженная тишина по сравнению с тем, что творится сейчас наверху.

— Сюда, — рявкаю я.

Настя смотрит на меня так, будто сейчас то ли врежет, то ли заплачет, то ли сделает обе вещи одновременно.

— Снимай свои перчатки и надевай носки, — командую так, будто она один из моих парней. — Быстро. Две пары.

Она открывает рот:

— Я уже один раз говорила тебе…

— А я тебе сказал молчать и шевелиться.

Мой тон действует лучше любого довода. Она вскидывает подбородок с чистой ненавистью, но послушно натягивает носки. Я уже вытаскиваю из-за трубы болотные сапги и ставлю перед ней.

— Это еще что?

— Твой билет из этого дома. Надевай.

— Я в это не полезу.

— Тогда оставайся. Через три минуты тебя разденут до скелета, найдут камень и, возможно, даже вежливо извинятся перед тем, как сломают тебе хребет. Выбирай.

Глаза у нее вспыхивают. Но спорить времени нет, и она это понимает. Влезает в это уродство, пошатывается, упаковывая в резиновые штанины свою объемную юбку. И становится похожа на клоуна или аниматора в костюме Карлсона. Это даже к лучшему. Теперь никто не заподозрит в ней светскую львицу.

Пока она возится, я выскакиваю в соседнюю комнату, забираю пистолет. И прежде, чем она успевает опомниться, уже срываю с нее горностаевое манто.