Я поднимаю взгляд и совершенно спокойным голосом говорю:

— Но ведь во всех чашках он совершенно одинаковый!

Мачеха досадливо морщится. Гувернантка принимается доказывать братцу, что он неправ. Избалованный наглец приходит в бешенство и швыряет в неё этой самой чашкой.

— Ромиор! — кричит мачеха и топает ногой.

Братец осекается и бормочет слова извинения. Потом наклоняется, чтобы поднять упавшую посудину.

Всё-таки боится своей мамаши! — соображаю я.

Кларисса с трудом сдерживает улыбку. Видно, что ей нравится всё это наблюдать. Память Доры подсказывает, что её отношения с братом отнюдь не благостные. Между ними идёт постоянное соперничество. Он — в приоритете, потому что мальчик. Сыновей здесь ценят гораздо больше. Она же напирает на то, что старше его, хоть и всего на несколько минут.

После завтрака мачеха подходит ко мне и говорит:

— Ты плохо влияешь на брата и сестру!

С трудом удерживаюсь от реплики, что яблочко от яблони недалеко падает. Нельзя. Это будет самым вопиющим образом отличаться от привычного поведения зашуганной Доры.

— Простите, матушка! — отвечаю я и опускаю голову, заставляя себя думать, что просто играю дурацкую роль, потому что так надо.

— Скоро отправишься в пансион! Я уже написала письмо и вечером отдам его посыльному!

— Как скажете, матушка! — ещё ниже склоняюсь перед ней.

Нянюшка уже поджидает меня с накидкой, напоминающей мантилью:

— Головку прикройте, чтоб не напекло! Да и приличнее так! Нехорошо, чтоб мужчины на ваши волосы любовались!

Мне-то что до этого? — с удивлением думаю я. — Пусть себе смотрят! Мне от этого ни холодно, ни жарко.

Сад не такой уж и большой. По крайней мере, та часть, где имеются проложенные дорожки. Но хоть что-то.

Старательно наматываю круги. Движение на свежем воздухе — то, что мне как раз нужно. Пробежаться бы ещё, но этого здесь явно не поймут.

Размышляю о письме мачехи и посыльном. Вот бы написать письмо отцу и передать заодно. Вдруг удастся?

Опускаюсь на скамейку рядом с прикорнувшей нянюшкой и шепчу ей о своём намерении.

— Ох, не просто это! — качает головой она. — Чернила у матушки вашей под замком в шкафчике!

— А бумага?

— Бумагу можно у экономки взять, она и не заметит!

— Гуси тут есть? — спрашиваю я.

— На заднем дворе!

— Пошли!

Аккуратно загоняю в кусты здоровенного гусака и хватаю за шею. Не обращая внимания на истошные вопли, выдираю пару перьев. Теперь надо сообразить насчёт чернил.

— Нет ли в саду каких-нибудь ягод с соком, который оставляет тёмные пятна?

— Есть, — отвечает нянюшка. — Только не съедобные они!

— Я и не собираюсь их есть! Ты ведь сможешь сделать из них сок вместо чернил?

Старушка кивает. Она явно удивлена, но, похоже, даже рада случившимся во мне переменам.

Я возвращаюсь к себе в комнату и обдумываю, что написать отцу. Тем временем нянюшка приносит остальные письменные принадлежности и я берусь за дело.

Никогда ещё не писала столь допотопным способом! И получается у меня очень медленно, потому что боюсь посадить кляксу.

Вот, наконец, письмо готово. Только как теперь его посыльному передать, чтоб мачеха не видела?

Опять советуюсь с нянюшкой. Она всплёскивает руками:

— Деньги ещё нужны! На конверт и для королевской почты!

Соображаю, что их у меня нет. Даже ни одной мелкой монетки не завалялось. Что делать?

Добрая старушка и тут приходит на помощь:

— Возьму из узелочка своего, что на старость сберегаю, на чёрный день!

Нянюшка сообщает мне о появлении посыльного. Я прячусь в коридорах особняка, сжимая в одной руке свёрнутое письмо, а в другой — монеты. Надеюсь, мачеха не пойдёт его провожать.

Так оно и случается. Мне удаётся благополучно передать письмо для отца. Может, всё ещё устроится к лучшему? Я принимаюсь думать, что мне, в общем-то, повезло. Всё-таки попала в тело дворянки, а не крестьянки или какой-нибудь нищенки. Жаль эту девочку, конечно. Но я ведь не виновата, что так вышло!

Изо всех сил пытаюсь воспроизвести те смутные образы, которые я назвала для себя Междумирьем. Именно тогда я впервые услышала слово «Дарниум».

Увы, тщетно. Лишь переливающиеся всполохи света, которые могут быть чем угодно. И неразборчивое эхо голосов, странно звучащих везде и нигде.

Но кто и почему решил отправить меня именно сюда? А вдруг здесь ещё такие попаданки есть? Вот бы их найти! Но как?

Если я про себя такое кому-нибудь расскажу, меня же сумасшедшей сочтут! Или, ещё хуже, какой-нибудь нечистью. Здесь ведь вовсю верят в разных мифических существ, от богов до колдунов. И даже имеется специальная стража типа инквизиции, которая занимается расследованием того, что в моём прежнем мире именовалось аномальными явлениями.

Лично я в эти вещи не верю. Но что толку, если все, кто меня окружает, искренне убеждены в существовании всяких там духов и магии? В столице даже имеется специальная академия, где всё это изучают. Смешно, если честно.

Тихонько проскальзываю в свои комнаты. Надеюсь, меня никто не застукал за разговором с посыльным.

Открываю дверь и вздрагиваю от неожиданности: прямо на подол платья скачет здоровенная лягушка! Откуда она могла взяться на втором этаже?

Шагаю внутрь. Она тут не одна! И, кажется, я знаю, кто за этим стоит!

Нахожу пустой мешочек из тех, что используют для хранения рукоделия, и собираю в него всю прыгающую по полу живность. Не так-то просто: мне даже приходится залезть под кровать.

Вроде бы всё. Преодолев искушение разделить свою добычу между комнатами близнецов, направляюсь в сад, чтобы вытряхнуть её в траву.

Распахиваю дверь и вижу мелькнувший за углом крысиный хвостик Клариссы. Срываюсь с места и успеваю схватить её за подол. Протягиваю ей мешочек:

— Ты, кажется, кое-что забыла в моей комнате!

В глазах девочки плещется изумлённое недоумение. И тут меня осеняет, что прежняя Дора была ужасной трусихой. До дрожи и визга боялась не только лягушек, но и мышей, и ящериц, и пауков.

— После общения с Дамиором мне уже ничего не страшно! — роняю я.

Кларисса молча берёт у меня мешочек с лягушками, поворачивается и уходит.

А меня вновь охватывает жалость. На что надеется её безумная мамаша? Не понимает, что дочурка рискует стать жертвой какого-нибудь алчного охотника за приданым? Или просто прозябать нелюбимой женой, пренебрегаемой и презираемой? Грустно всё это.

За ужином девочка не сводит с меня задумчивого взгляда. Мне даже становится не по себе: вдруг она заподозрила, что с её старшей сестрой что-то не то?

Стараясь не думать о плохом, соображаю, как мне раздобыть какую-нибудь книжку. Прежняя Дора никогда не читала. И моё, казалось бы, совершенно невинное желание может вызвать новые подозрения.

Наконец, меня осеняет. После ужина подхожу к гувернантке:

— Маменька хочет отправить меня в пансион! Там надо будет учиться и я боюсь оказаться слабее всех! Не могли бы вы посоветовать мне полезные книги, чтобы я хоть немного подготовилась?

Гувернантка выглядит искренне удивлённой. Но ведёт меня к мачехе и просит позволить взять что-нибудь из книг, которые хранятся в шкафах в кабинете отца.

С большой неохотой мачеха всё-таки разрешает. Не преминув, однако, швырнуть в меня очередным оскорблением:

— А то ещё сочтут дурочкой!

Моё терпение вознаграждается обзором истории королевства и книгой каких-то стихов. Уже неплохо. В следующий раз попробую откопать что-нибудь юридическое.

По пути в свои комнаты сталкиваюсь с Клариссой. Увидев меня с книгами в руках, она отпускает едкое замечание:

— Да неужто алфавит ещё не забыла?

— Так в пансион же поеду, надо соответствовать, — спокойно отвечаю я.

Маленькая вредина не находит, что ответить. Я улыбаюсь ей и иду дальше.

По пути соображаю, что она-то как раз любит читать. Даже прежняя Дора этому удивлялась.