Дама с золотой цепочкой на шее восседает в высоком кресле, напоминающем трон. Ещё и на возвышении, ступеньки которого покрыты ковром.

Для меня же стула не предусмотрено. Я стою перед ней и смотрю снизу вверх.

— Ты слишком дерзка! — начинает она.

Прежде чем я соображаю, что на это ответить, она продолжает:

— Нагло смотришь в глаза наставницам! Благовоспитанной девице приличествует опускать взгляд в присутствии старших!

Немедленно исправляю свою ошибку и принимаюсь смотреть в пол.

— Впрочем, ты внушаешь надежды на скорое исправление! Побольше почтительности к старшим, поменьше болтовни! И усердие в благопристойных занятиях, таких, как рукоделие!

— Я… постараюсь, — растерянно лепечу я.

Она разражается целой речью на тему того, как я должна быть благодарна богам, своим родителям и лично ей за то, что мне выпала ну просто невероятная удача вести благочестивую жизнь в достатке и послушании:

— От тебя требуется всего лишь хранить честь семьи и быть покорной! Сначала родителям, потом мужу!

Я молча слушаю, продолжая на всякий случай смотреть на носки своих ужасных туфель.

— И ещё! Если ты вдруг заметишь, что кто-то нарушает приличия, например, ведёт неподобающие разговоры, или ленится, не делает того, что должно — ты должна в тот же день сообщить об этом любой из наставниц!

— Но ведь это — подло! — выпаливаю я.

— Что? — хозяйка аж подскакивает. — Как ты посмела?

Вот кто меня за язык тянул? — осекаюсь я. Надо было молча кивнуть да промямлить что-нибудь неразборчивое. Знала ведь, куда попала!

На миг меня охватывает ужас. Похоже, им всё-таки удалось на меня повлиять. Ведь доносительство всегда было одной из самых ненавидимых мною вещей. А теперь я, получается, готова и с этим смириться? Неужели их методы подавления так эффективны?

Хозяйка протягивает руку к изящному столику на витых ножках, стоящему рядом с её креслом. Она берёт колокольчик и по кабинету разносится яростный звон. В боковой стене распахивается неприметная дверь и вбегает дама в лиловом.

— Что вам угодно, госпожа? — подобострастно спрашивает она, на ходу делая лёгкий реверанс.

Хозяйка машет рукой в мою сторону:

— Она мне надерзила!

Наставница обращает на меня уничтожающий взгляд.

— Впрочем, она здесь недавно, — продолжает хозяйка. — Пусть постоит в углу! Думаю, этого хватит для вразумления!

Дама в лиловом берёт меня под руку и тащит в угол:

— Подними платье и встань на колени!

Стою в полной растерянности. Так со мной ещё никто никогда не поступал!

— Отказываешься подчиняться? Смотри, пожалеешь! — от угрозы, звучащей в её размеренном тихом голосе — мороз по коже.

Я опускаюсь на колени и тотчас ощущаю, что на полу рассыпано что-то твёрдое. Не то камешки, не то зёрнышки. Это просто чудовищно!

У меня проскакивает мысль: знают ли родители, что в этом пансионе так обращаются с их дочерьми? Но тут же приходит понимание — не только знают, но и одобряют! Таков этот мир.

На глазах выступают слёзы. Даже не столько от боли и обиды, сколько от осознания полной тщетности всего. Никто не поможет. Никто не спасёт. Только смириться и сделать то, что от меня хотят. Доносить на своих соучениц. Выйти замуж за жестокого психопата.

Не хочу! Я пытаюсь бороться с деструктивными мыслями. Внушаю себе, что свобода — это то, что внутри. Что никто не властен над моей душой. Вот только боль в коленях и ломота в спине от неудобной позы потихоньку подтачивают мою волю.

Хозяйка пансиона спускается со своего трона и принимается расхаживать по кабинету. Походит к шкафам, открывает дверцы. Но я всё равно замечаю краем глаза, что она внимательно наблюдает за мной.

Я не выдерживаю и начинаю всхлипывать. Она подходит ко мне.

— Кажется, ты хочешь мне что-то сказать?

Отчаянное желание молить о пощаде борется с остатками чувства собственного достоинства.

— Чистосердечное раскаяние и просьба о прощении — единственная надежда для оступившихся!

Во мне вспыхивает ярость. Ненавижу нравоучения! Но сил почти не осталось, и эта вспышка быстро гаснет.

— Простите меня, госпожа! — лепечу я.

Как же я себя сейчас ненавижу! Но я просто не могу больше!

— Так ты исполнишь мою просьбу?

Сказать ей «да» просто язык не поворачивается.

— Что ж, подумай ещё! Хорошенько подумай!

Я не хочу ни на кого доносить! Я просто больше не могу! Мне больно! Колени горят огнём. И спина словно разламывается от невыносимого напряжения.

А если я просто пообещаю ей? Просто скажу, а на самом деле ни на кого доносить не стану?

— Я согласна! — шепчу сквозь слёзы, когда хозяйка опять подходит ко мне.

— В таком случае ты можешь встать и отправиться в свою комнату! Время ужина уже прошло! Ты слишком долго думала!

Я опираюсь руками об пол и с трудом поднимаюсь на ноги. Перед глазами мельтешат какие-то всполохи. Даже облокачиваюсь на стену, чтобы переждать приступ головокружения.

Хватаясь за стены, с трудом доползаю до своей комнаты. Стягиваю с себя платье и падаю на кровать. Сил нет даже надеть ночную рубашку.

На следующий день еле поднимаюсь. Такое чувство, что при малейшем движении болят все мышцы.

Но то, что терзает мою душу — гораздо более мучительно. Напрасно я успокаиваю себя, что это была всего лишь ложь. Себя-то ведь не обманешь! Я правда прогнулась.

Мне хочется выть от отчаяния. И не хочется жить. Всего пара часов на коленях — и я по собственной воле предала то, что было для меня важно и ценно.

В последующие дни я словно собираю себя по кусочкам. Поговорить бы с кем-нибудь. Может, с Мирой?

Нет! Она будет меня презирать! — решаю я и молчу. И старательно избегаю становиться с ней в пару для прогулки.

На занятиях в танцевальном зале я вижу себя в зеркале. И понимаю, что ничем не отличаюсь от остальных. Такой же тупой и равнодушный взгляд. Такая же безысходность.

Но где-то в глубине всё ещё шевелится что-то, что делает меня живой. Потому что душа всё ещё болит.

На очередном уроке по письму дверь приоткрывается, и заглянувшая в класс дама подзывает к себе преподавательницу. Мы остаёмся одни. Девушка, чья конторка рядом с моей, протягивает мне сладкую пастилку.

Это, пожалуй, самое драгоценное сокровище в пансионе. Чуть ли не единственное из доступных здесь удовольствий.

Сладкое дают за обедом и ужином лишь по праздникам. Хорошо хоть, их здесь довольно много — примерно два-три раза в месяц.

Правда, всё не так просто — за замечания или проблемы с учёбой этого можно лишиться. Поэтому воспитанницы искренне стараются выполнять всё, что от них требуют.

Но то, что происходит сейчас — вопиющее нарушение правил! Во-первых, нам строго-настрого запрещено выносить еду из столовой. Во-вторых, дамы в лиловом жёстко следят, чтобы никто ни с кем не делился.

Я вспоминаю о своём постыдном обещании. Ну уж нет! На этот раз я не прогнусь!

Я наклоняю голову в лёгком поклоне и шепчу:

— Благодарю!

Потом разламываю пастилку пополам и одну половинку протягиваю обратно. Вторую отправляю в рот. Это просто наслаждение! Да ещё и на душе становится тепло от того, что моя соседка разрушила, казалось бы, непробиваемую стену отчуждения и равнодушия. У меня даже возникает ощущение, что этот пасмурный осенний день не такой уж и мрачный.

После ужина вместе с другими девушками спускаюсь вниз. Но перед самым выходом в сад меня перехватывает дама в лиловом:

— Тебя ждёт наша милостивая госпожа!

Внутри всё сжимается от страха. Я медленно плетусь по коридору на подгибающихся ногах. Наконец, наставнице это надоедает. Она хватает меня за запястье и тянет за собой.

Массивная дверь из тёмного лакированного дерева кажется порталом в ад. Изгладится ли когда-нибудь то, что мне пришлось здесь пережить? Боюсь, что вряд ли.