Чуть успокоившись, понимаю, что одной рукой прижимаю к животу «Зенит». Вот так на автомате я и унесла с собой самое дорогое. Чувство собственного достоинства посеяла, а фотик вот…при мне.

В кеды я влетела, смяв задники, поэтому дрожащим сопливым пальцем я помогаю себе обуться, все еще всхлипывая.

Пленку забыла, конечно. Вряд ли я когда-нибудь за ней вернусь, и мне, наверное, даже не жалко.

Достаю телефон и печатаю торопливо: «Извините, на Кипр точно с вами не поеду, не получается. Спасибо за приглашение, вы замечательная!», отправляю Алине Сергеевне. Затем добавляю номер Мирного в черный список, и делаю то же самое со всеми его соц сетями.

Вырубаю уведомления на случай, если его мама захочет мне позвонить.

Хватит. Я так больше не могу.

Мирон

Три недели Айя не приходит к нам домой, не приезжает на семейные выходы в рестики, не пишет и даже не мелькает своими фотками в интернете.

Больше всех беспокоится мама, но ей Даянова хотя бы отвечает. Я попробовал написать ей один раз, просто «привет», подумал, что придумаю какой-нибудь повод, но этого не потребовалось. Судя по всему, я в черном списке.

Мне от самого себя гадко. Хотел оттолкнуть, смутить, но вышло что — обидел. Не знаю, может быть, у черненькой слишком тонкая душевная организация или она просто пугливая девственница…Насчет последнего — надеюсь, что так, ей же всего семнадцать. Да и парней я рядом с ней никогда не видел.

Со стоном переворачиваюсь на другой бок и подгребаю поближе вторую подушку, прижимая ее к себе в надежде, что станет теплее. Холод ненавижу, а простудный озноб — самое мерзкое, что вообще может быть. Голова болит так, что, кажется, уже трещинами давно пошла. Где-то у меня тут в одеяле был обезбол. Шарю рукой по складкам постельного белья, нахожу нужную таблетку и запиваю водой из бутылки, которая валяется тут же, в моей норе.

Короче говоря, с Айей вышло откровенно паршиво. Хотел из своей головы ее вытрясти, думал, что с козырей зашел, но не ожидал, что она свалит из нашей жизни так резко. Как будто ластиком потерли. Не считая того, конечно, что в этой квартире у нее есть своя спальня, и за три недели она в пространстве не растворилась. Я туда заходил вчера.

Светло, чисто, покрывало на кровати розовое, как будто Даяновой, блин, до сих пор четыре.

Я подошел к столу, принялся разглядывать фотографии, которые развешаны на какой-то сетке на стене с помощью маленьких прищепок. Все — наши семейные. Папа, мама и я, втроем. Айя была вместе с нами только на одной.

Затем по какой-то причине открыл высокий белый шкаф, почти пустой. Одна рубашка, две футболки и спортивные штаны. Зачем-то поднял руку и ощупал верхнюю полку. Под пальцами заскользила тонкая ткань пижамного комплекта. Помедлив, достал короткие белые шортики с кружевными вставками и топ на тонких бретелях. Ощущая себя конченным фетишистом, поднес одежду к носу. Ощутил только стиральный порошок, Даяновой не пахло.

Помню, как садануло разочарованием. Аккуратно сложил и вернул на место. Наверное, если бы она узнала, что я тут делаю, орала на ультразвуке. Или этим обычно я занимаюсь?

Сотрясаясь от очередной волны конвульсивной дрожи, я шарю вокруг, чтобы найти градусник, но он в этом бардаке как будто исчез.

— Мирон! — кричит из коридора мама.

Уткнувшись лицом в подушку, я выдаю туда еще один мучительный стон. Потом откидываю одеяло и, усевшись, ладонями приглаживаю длинные спутанные волосы. Голову ведет немного, но я собираю волю в кулак и поднимаюсь. Выхожу из комнаты, бреду мимо декоративного столика, который теперь стоит в одиночестве. Лампа разбилась, когда Айя дала по газам и свалила из нашей квартиры в тот день. Матери я сказал, что сам уронил. Не то чтобы мы дети, которых ругать будут за испорченную вещь, но…я уж точно вел себя как ссыкливый подросток. Проще объявить, что долбанул лампу, чем признаться, что трахал одну девушку в то время, как другая была в квартире и все слышала. О последнем я отдельно позаботился. Морщусь на ходу. Просто план-капкан.

Сворачивая за угол, широко улыбаюсь и расправляю плечи.

Мать с отцом стоят на пороге с двумя чемоданами. Первая смотрит на меня с беспокойством, второй — с хмурым недовольством. Оба знают, что я как-то связан с пропажей Даяновой, но вор в этот раз оказался непойманным.

— Как себя чувствуешь, родной?

— Лучше всех, — развожу руки в стороны, пытаясь продемонстрировать это наглядно.

Мама же поджимает губы и хмурится:

— Температуру мерил?

— Да, небольшая, — вру беспечно, — ты же знаешь, я из тех, кто умирает, когда на градуснике тридцать шесть и девять.

Папа смотрит на часы и торопит:

— Алин, поехали. Большой мальчик уже, не пропадет.

Она бросает на него осуждающий взгляд и отпускает ручку чемодана, хочет подойти и обнять меня. Но я выставляю вперед ладонь и поспешно делаю шаг назад. Говорю со смехом:

— Не-не, давай без этого. Вам еще лететь, вдруг заражу.

Мама кусает губы, смотрит на меня с сомнением, и я стараюсь улыбнуться еще бодрее. Машу в их сторону рукой, выгоняя, говорю:

— Идите, пока до вас мои бациллы не добрались.

— Я позвоню, как долетим.

— Окей. Через неделю увидимся уже, готовьте мне приветственную текилу.

Папа цокает языком и все же скупо улыбается:

— Киприоток тебе не приготовить?

— Само собой! Мам, кастинг на тебе.

— Господи, ну каков дурак, — бормочет она, открывая дверь.

— Сама такого родила, — поддразнивает отец.

— Еще скажи, что ты не участвовал!

Я смеюсь над их ласковой пикировкой и, махнув еще раз на прощание рукой, наконец закрываюсь. Улыбка слетает с моего лица, и я снова чувствую, как меня колотит дрожь.

Разворачиваюсь и уныло плетусь к себе в комнату. Вылет через семь дней, этого же достаточно, чтобы выздороветь? Цепляю плечом откос стены, с большим облегчением добираюсь до кровати. Залезаю под одеяло и принимаюсь трястись там от того, как стремительно летит вверх температура.

Может, это моя карма? С другой стороны, за что? Я глупо поступил, но вроде не настолько ужасно, чтобы так разобидеться и пропасть с радаров.

Хотел вытряхнуть Айю из своей головы, а на деле вышло так, что только усугубил. Проклятое кружевное белье на загорелой коже мне снилось уже дважды, и просыпался я в полной боевой готовности. Не, утренний стояк — дело привычное, но не тогда, когда во сне я вижу Даянову. Это меня просто изнутри ломает.

Мне всегда казалось, что она как блоха на моей шерсти, которую как ни старайся скинуть, все равно сидит и кусает.

По факту пропажа черненькой ощущается непривычно и немного даже тревожно. Если бы она еще сама свалила, вроде как по собственному желанию, но знаю ведь, что из-за меня.

Я уже даже согласен на то, чтобы она крутилась рядом, огрызалась и щелкала раздражающе своими фотиками, один старше другого.

Не знаю, может, стоило поехать к ней домой и извиниться? Выбесившись, накрываюсь с головой. Не понимаю! Свою вину смутно чувствую, но нащупать формулировку не могу.

Пока температура упрямо лезет вверх, я прикрываю глаза и начинаю проваливаться в дрему. Нужно дождаться, когда перестанет трясти, найти градусник, а потом — жаропонижающее. Что-то давит мне в бок, может, это телефон, а может, упаковка парацетамола. Второй вариант был бы сильно предпочтительнее, потому что сил искать нужные таблетки по кровати просто нет.

Мне снова снится Айя. Ей, вроде, тринадцать, а мне пятнадцать. Родители отправили нас гулять к морю после ужина, то ли старались подружить в очередной раз, то ли хотели сами остаться наедине. Небо медленно, но неотвратимо темнело, воздух был влажным и густым, но на пляже гулял легкий ветер. На Даяновой был белый сарафан с каким-то, как мне тогда казалось, идиотским бантом на груди.

Я остановился там, где заканчивалась дорожка из деревянных реек, а черненькая носилась по песку по щиколотку в воде.