В какой-то момент я догоняю ее и, обхватив поперек талии, падаю с ней в воду. Здесь мелко, поэтому она не пугается, иначе бы я не стал. Мы смеемся в голос, громко и искренне.

Оба дышим тяжело, Ай отфыркивается, барахтается, нащупывая дно. Я тянусь к ней, чтобы помочь убрать мокрые волосы от лица. Оба замираем, глядя друг другу в глаза. Я веду большим пальцем по ее влажным губам.

Произношу тихо:

— Вот видишь. Не могу не трогать.

Она прикрывает глаза и трется щекой об мою ладонь, так доверчиво, что у меня щемит сердце.

А потом Даянова смотрит в сторону берега и вся неуловимо напрягается. Бормочет неразборчиво:

— Мир, там твои.

— Что?

— Родители. Вон стоят.

Проследив за ее взглядом, я вижу маму и папу. Он обнимает ее за талию, а она склонила голову ему на плечо. Но оба они смотрят на нас.

Спрашиваю Айю:

— Как думаешь, они все поняли?

— А мы с тобой сами-то понимаем? Хоть что-нибудь.

Я поднимаюсь на ноги и протягиваю Даяновой ладонь. Прекрасно осознаю, что это формальное прикосновение — последнее. Пока не останемся вдвоем, придется соблюдать дистанцию, и эта мысль отзывается саднящим разочарованием.

Мы встаем, как два солдата, плечом к плечу, почему-то думаю — шеренгой. Как на плацу перед генералом, который сейчас будет матами на нас орать, а потом гонять всю ночь по физухе в воспитательных целях. Но мама просто поднимает руку и машет нам.

Я с облегчением перевожу дыхание, хоть и мысленно прикидываю, кто из них не выдержит первым и начнет читать нотации о моем поведении. Ставлю на отца.

— Привет, Винс! — кричит Айя, едва завидев его в толпе.

Промоутер наскоро прощается с каким-то парнем и идет в нашу сторону, раскрыв руки для объятий.

Задеревенев, слежу за тем, как его ладони ложатся на спину Даяновой.

Цежу сквозь зубы:

— Я ему лицо разобью.

Антон поворачивается на меня с таким искренним удивлением во взгляде, что мне становится тяжело его выдержать.

— Я думал, — тянет он, — из нас двоих это я — Резкий.

Отмахиваюсь от него, глядя на то, как Айя смеется над шуткой Винсентаса. Краем глаза замечаю, как пристально на меня смотрит Илона, а потом, рассмеявшись, звонко выдает:

— Бо-о-оже, как же тебе тяжело, я в шоке!

Я широко улыбаюсь и заверяю:

— Не, мне вообще по жизни легко.

Эти двое приехали еще вчера, но родители были так рады, что мы до ночи сидели все вместе в ресторане, а сегодня у парочки Подрезовых был романтик, так что поговорить с другом у меня возможности еще не было. На ужине я задолбался ловить на себе его смешливые взгляды, так что могу представить, что он может мне сказать.

Я подхожу и обнимаю Даянову за плечи. Жест выходит слишком демонстративным, и она смотрит на меня хмуро. Эта же сволочь даже в лице не меняется.

Протягивает мне руку и говорит с неизменной улыбкой:

— Привет…Мирон. Видишь? Я запомнил.

— Привет.

Жму его ладонь. Возможно, слишком сильно, но у меня снова не получается вывести его из себя, чего нельзя сказать обо мне. Я страшно ревную. Внезапно все парни, которые появляются рядом с Айей, начинают меня выбешивать.

Пока промоутер знакомится с Антохой и его девушкой, я сверлю его взглядом. А когда он протягивает Даяновой четыре флаера и подмигивает, я так сильно сжимаю зубы, что в какой-то момент мне кажется, они сейчас пробьют мне череп.

Как в тумане, поднимаю руку в неосознанном стремлении толкнуть парня в плечо, но Подрезов перехватывает мое запястье и корпусом двигает в сторону. Едва не споткнувшись, позволяю себя увести и только раз оборачиваюсь, чтобы проверить, идут ли девчонки за нами.

— Мирный, ты че? — спрашивает друг со смешком и кладет руку мне на плечо.

Огрызаюсь:

— Ниче.

— Ты ей хоть что-нибудь сказал?

— Что?

— Что ты втрепался по уши, например.

Поджимаю губы и отвожу взгляд. Мы дружим с первого класса и по жизни все делаем вместе. Мы даже год обучения пропустили синхронно. У Антона случилось несчастье в семье, и моя мама заболела, мы оказались слишком впечатлительными детьми, и родители отправили нас заграницу. Иногда мне кажется, что он понимает меня лучше меня самого.

Но сейчас мне тяжело признаться даже Резкому.

И я спорю:

— Я просто ее хочу.

Молниеносным движением Подрезов снимает руку с моего плеча и отвешивает тяжелый подзатыльник.

— Блин! — прикладываю ладонь к голове. — Нормальный?

— А ты? Хватит козлить, Мирон.

Я выхожу из себя и выпаливаю:

— Вот именно! Я ничего другого не умею! Знаешь, что я сделал, когда понял, что она меня цепанула?

Антон уворачивается, избегая столкновения с каким-то пьяным британцем, и двигается ближе ко мне, снова обнимая за плечо:

— Ну?

— Трахнул другую. Так, чтобы Ай слышала.

Улица баров гудит. Разные треки сливаются в одну причудливую аудиодорожку, которая отдает басами в грудную клетку. Разношерстные компании орут и смеются, кто-то более внятно, кто-то уже совсем смазано. Но я рад этому шуму, потому что он точно спрячет мои больные признания от Даяновой.

Снова обернувшись, я отмечаю, как увлеченно она болтает с Илоной.

— Братишка, какой же ты дебил, — кривится Антон, но следом успокаивающе хлопает меня по спине. — Но, если после того, что ты сделал, она до сих пор на тебя так смотрит, глупо все просрать.

Я оживляюсь и, кажется, совсем не могу этого скрыть.

Спрашиваю:

— Так? Как «так»?

— Как всю жизнь это делает. А ты не замечаешь.

Я замолкаю. Пытаюсь обработать то, что сказал друг. В смысле, всю жизнь? То, что у Айи есть симпатия ко мне, я понял, еще когда обнимал ее дома, очнувшись от температурного бреда. Но думал, что это ощущение рождается в моменте у нас обоих.

— В смысле? — переспрашиваю озадаченно.

Резкий, кажется, заприметив знакомый бар, оборачивается к Илоне и, поймав ее взгляд, показывает рукой направление движения. Потом снова смотрит на меня и сообщает:

— Мирон, я первый раз вижу, как ты ревнуешь девушку. Вот что важно. Ты вчера в рестике от нее взгляд не отрывал, а сегодня чуть не подрался с чуваком, который ее просто обнял. Кто он, кстати?

— Промоутер, тут познакомились, он катить к Ай начал сразу. Из Литвы, вроде.

— Давай зайдем, — Подрезов подбородком кивает на вывеску, — тут на втором прикольно.

Я соглашаюсь легко:

— Как скажешь.

— Вот бы ты во всем был таким покладистым, — складывая губы трубочкой, он чмокает воздух.

Я кладу ладонь ему на щеку и легко толкаю. Бросаю беззлобно:

— Отвали.

Друг смеется, а я непривычно замыкаюсь в себе. Просто иду туда, куда ведет Антон, сам думаю о том, что он сказал. Что, если друг прав, и я нравлюсь Даяновой уже давно? Тогда я мог сделать ей действительно больно.

Усевшись за столик на открытой веранде второго этажа, я отворачиваюсь и слепо таращусь на то, как веселая толпа течет по улице внизу. Подрезов сам делает заказ, а потом наклоняется ко мне и спрашивает:

— Блондинка или брюнетка?

— Что? — поворачиваюсь к нему с недоумением.

— Наша официантка. Какого цвета у нее волосы?

Цокаю языком, потому что понимаю, куда он клонит. Но вынужден признаться:

— Не заметил.

— Вот именно. Хватит быть придурком, Мирон. Попробуй что-нибудь новое.

Исподлобья бросаю взгляд на Айю. На ней снова чертова футболка с красным перцем, но на этот раз я смотрю четко ей в глаза. Темные, слегка раскосые, в обрамлении черных ресницы, они душу из меня вытягивают. Она сидит через стол от меня, но этот зрительный контакт как будто лбами нас сталкивает.

Моргнув, возвращаюсь к другу. Говорю хмуро:

— Ей надо, чтобы ее любили. Я не умею.

— Ну, меня же любишь, — он откидывается на спинку неудобного барного стула и скалится самодовольно.

— Это другое, — хмыкаю, — ты меня приворожил.