Соприкасаясь лбами, улыбаемся оба.

И вдруг за моей спиной звучит:

— Мирон?

Оборачиваюсь резко и выдаю испуганно:

— Папа?

И это действительно папа. Стоит, растерянно перебирает в пальцах ключи от квартиры, смотрит то на меня, то на Андропова.

Откашлявшись, Мир говорит:

— Здравствуйте, дядя Айдар.

Сделав шаг вперед, протягивает ему руку. Отвечая на рукопожатие, отец выразительно смотрит на меня и сообщает:

— Айюшка, судя по тону, почему-то ты удивлена моим появлением больше, чем я — вашим. Хотя это я тут живу.

Бросаю взгляд на Мирного и понимаю, что он страшно смущен. Однако все равно обнимает меня за плечи и поясняет:

— Я приехал Айю проводить. Мы…ходили в кафе.

— От ненависти до любви, да? — интересуется папа, даже не стараясь скрыть удивления.

Собираюсь ответить, но Мирон оказывается быстрее. Прижав меня к себе чуть сильнее, широко улыбается:

— Да вот…как-то так вышло. Хотели рассказать, но не успели.

— А вы целуйтесь у подъезда больше, — хмыкает мой отец, — тогда все как-то сами сообразят.

— Вы не против?

— Я пока больше в шоке. Поднимитесь-ка в квартиру оба. Нужно время осознать, что я не сплю.

— Похоже больше на кошмар или на какой-то приятный сон? — пищу непривычно тонко, пока он открывает дверь.

— Похоже, что я под грибами случайно вырубился. Ладно, без паники, молодежь. Просто зайдите.

Следующие дни получаются идеальными. Мы все время проводим вместе. Мирон водит меня по ресторанам, я затаскиваю его на выставку фотографий и на одну лекцию об искусстве. На последней он, хоть и дурачится поначалу, а потом будто бы дремлет, подложив локоть под голову, после все равно охотно обсуждает со мной то, что показалось ему интересным.

В какой-то из вечеров мы идем в бар, который весь сделан в мексиканском стиле, и Андропов учит меня пить текилу.

Усадив меня прямо на стол, давит ладонями, чтобы развести мои ноги чуть шире, и встает между колен.

— Мир, — шиплю, пытаясь сползти со столешницы, — сейчас нас выгонят.

Он возвращает меня на место и щурится довольно:

— Никто нас не выгонит. Они меня обожают.

— Потому что после текилы ты невероятно щедр?

— А еще я обаятельный засранец.

Андропов берет мою руку и облизывает место между большим и указательным пальцем, удерживая зрительный контакт. Судорожно вдыхаю, а кожа покрывается такими колючими мурашками, как будто холодным стеклянным крошевом обтерли.

Смотрю, как он высыпает на влажный след немного соли, и спрашиваю:

— Значит, уже примерно тысячу раз персонал здесь видел, как ты учишь девушек пить текилу?

Солонка замирает в воздухе. Затем Мирный проделывает все то же самое со своей рукой и говорит:

— Во-первых, это мой дебют, как преподавателя. Во-вторых, вряд ли они видели, как я провожу весь вечер только с одной, и ни на кого больше не смотрю.

Он упирается ладонями в стол по обеим сторонам от моих бедер и смотрит пристально.

Добавляет:

— И в-третьих, мы не можем стереть ластиком все, что было до.

— Я и не собиралась, — пожимаю плечами, — просто если не буду проговаривать вслух, все равно буду думать.

— Значит, придется не думать. Давай, — он подает мне рюмку из толстого стекла, а дольку лайма зажимает зубами.

Я медлю. На самом деле мне так нравится все, что происходит между нами. Мирон может научить меня пить текилу, но отношениям мы учимся вместе.

Под его цепким взглядом я слизываю соль со своей кожи, опрокидываю в себя обжигающий напиток и закусываю лаймом, одновременно прижимаясь к губам Андропова. Языком он выталкивает дольку мне в рот, пробираясь вслед за ней. И ярче всего я ощущаю именно его вкус.

— Ну как? — спрашивает, сощурившись.

— Текила? Вряд ли станет моей любимицей, — пожимаю плечами, — но мне понравился ритуал.

— Так и знал.

Пальцем Мирный оттягивает пояс моих шорт, чтобы тот с хлопком вернулся на место. Он двойной, что создает впечатление выглядывающего нижнего белья, и Андропов весь вечер не может оторвать от этого места глаз. Но он так старательно держит себя в руках, что это даже кажется трогательным. Хотя по-настоящему это могут оценить только те, кто знает Мирона долгие годы, и мне повезло быть среди них.

И потому для меня становится большим удивлением его поведение на следующий день. Свой двор я пересекаю практически бегом, несмотря на узкое платье. Подол одергиваю уже около машины и, забравшись на пассажирское сидение, нетерпеливо тянусь к Андропову за поцелуем, но он отворачивается.

Нахмурившись, курсирую по его лицу недоуменным взглядом и понимаю, что он злой, как черт.

— Что случилось? — спрашиваю спокойно, пристегиваясь.

Пульс тревожно разгоняется, но я стараюсь сохранять невозмутимость, чтобы уравновесить вспыльчивость Мирона.

— Красивую фотографию выложила.

Под его кожей беспокойно гуляют желваки, делая щеки чуть более впалыми. Я приподнимаю брови и интересуюсь:

— Что не так? У нас запрет на фото в купальнике?

— Смотря кого ты на нее поймать хочешь.

— Что ты несешь? — шиплю, мгновенно теряя самообладание.

— Комментарии не читала? — спрашивает Мир ядовито, срываясь на светофоре с места, едва загорается зеленый.

— Если собираешься психовать, значит припаркуйся! — руки подрагивают от возмущения, когда я лезу в сумочку за телефоном. — Не читала! Потому что собиралась на свидание с тобой!

Он не останавливается, но сбрасывает скорость. А я открываю свой профиль. Я сегодня действительно запостила пару фотографий, которые Мирон сделал на пляже, когда мы первый раз поцеловались. Там несколько комментов, но я сразу вижу тот, который, очевидно, испортил настроение моему мальчику. Винс, промоутер с Кипра, пишет по-русски, но латинницей — «Фигура огонь, Айя! Когда приеду, покажешь город, как обещала?».

Ситуация максимально глупая, но от облегчения мне хочется рассмеяться. Закусываю губу, чтобы не позволить улыбке выползти на лицо.

Говорю:

— Ты же понимаешь, что я ничего ему не обещала?

— Кажется, — внимательно глядя на дорогу, ядовито отзывается Андропов, — там написано противоположное.

— Это было на пляже тем утром. Он сказал, что думал приехать в столицу, я ответила, что у нас очень красиво, и ему наверняка понравится. Винс действительно спросил, покажу ли я ему город, но я как-то отшутилась, что из меня плохой экскурсовод. Это вообще все было несерьезно, просто болтовня.

— Что он вообще делает у тебя в профиле?

— Я выкладывала посты с геотегом еще на Кипре, он меня нашел и подписался. Мир, а что у нас с доверием?

Я возвращаю телефон в сумку и смотрю на Андропова, от которого просто несет агрессивной ревностью.

Он тяжело и протяжно вздыхает. Молчит. Я его не трогаю, просто отворачиваюсь к окну. Солнце стало садиться значительно раньше, и я вижу в небе первые признаки сумерек, которые совсем скоро приведут за собой ночь. На улицах полно людей, все хотят урвать последний кусочек лета, как будто нет уверенности в том, что оно снова вернется. С другой стороны, именно этого лета больше никогда и не будет. Придут какие-то следующие, они наверняка будут не хуже, но все же…иными.

Повернувшись к Мирону, я кладу ладонь ему на бедро.

Спрашиваю ласково:

— Если погладить тебя за ухом, шерсть на загривке уляжется?

— Пока я за рулем, не надо меня нигде гладить, Ай, — отзывается ворчливо, но уже гораздо более спокойно.

А когда паркуемся около высотки, сплошь состоящей из стекла, Андропов берет меня за руку и молча ведет ко входу. Так же без единого слова в лифте он нажимает кнопку последнего этажа, и я начинаю испытывать легкое раздражение. Интересно, он собирается так реагировать на каждый комментарий под моими фотками или его триггерит именно Винсентас?

Двери открываются, и я, заметив зеркало в холле, намеренно притормаживаю. Достаю блеск из сумочки, подкрашиваю губы, поправляю волосы. Заметив свои напряженные брови, стараюсь расслабиться. Этот вечер наверняка еще можно спасти, мне просто нужно проявить немного выдержки.