Из легкого он быстро становится глубоким и чувственным. Инстинктивно выгибаясь, я слишком поздно соображаю, что на мне ничего нет.

— Мир…

Он тут же отстраняется и касается губами моей переносицы. Говорит мягко:

— Не бойся. В отношении тебя выдержка всегда была в приоритете.

Нахожу его взгляд и фыркаю. Решаю уточнить:

— Почему?

— Всю жизнь старался держать себя в руках рядом с тобой. Не ругаться, не допускать симпатию, не трогать, если не уверен в чувствах. Теперь — терпеть, пока у тебя все не заживет.

Прячу смех в складках одеяла. Мирон потрясающе откровенен, и мне тяжело к этому привыкнуть. Хочется хихикать и смущаться, как восьмикласснице.

Поднимая голову, произношу:

— Знаешь, что приоритет выдержки — это режим съемки?

— Нет. Серьезно? Что от него зависит?

— Ну-у, — тяну, задумавшись, — если грубо, то он отвечает за то, будет фотография четкой или смазанной, когда объект в движении.

— Мы с тобой четкие, — сообщает Мир самодовольно.

Я хохочу открыто и искренне. Он делает то же самое, а потом снова целует. Но делает это так нежно, что я на физическом уровне чувствую его трепет и волнение. Не думала, что Мирон Андропов будет волноваться рядом с девушкой.

Одна его рука пробирается через одеяло, и я давлюсь воздухом.

— Беги собираться, — шепчет ласково и сжимает мое бедро.

— Подай хоть футболку свою.

Мирон подпирает голову ладонью и сообщает:

— Я там уже все видел.

Подмигнув, всем своим видом демонстрирует намерение смотреть.

— Андропов… — начинаю угрожающе, и он, рассмеявшись, все же выполняет просьбу.

Я принимаю душ, привожу себя в порядок, надеваю спортивные штаны и топ. Ориентируясь на звук, иду на кухню, чтобы увидеть там Мирона, который, пританцовывая под музыку из колонки, скользит рассеянным взглядом по содержимому холодильника.

Говорит:

— Есть хочется страшно.

Я оттесняю Андропова бедром в сторону:

— Давай лучше я.

Быстро инспектируя холодильник, достаю яйца, помидоры и сыр.

— Ты же будешь омлет? — спохватившись, уточняю, уже когда разбиваю яйца в миску.

Он подходит со спины, утыкается лицом мне в шею. Бормочет:

— Я буду все, что ты предложишь.

— Мир, — смеюсь неловко.

— Что? — ведет языком по тонкой коже за ухом.

Я тут же покрываюсь мурашками, но все равно пытаюсь строжиться:

— Мирон! Если будешь мешать, завтрак не получится.

В этот момент слышу, как в дверь стучат. Я вздрагиваю и проливаю масло мимо сковороды. Спрашиваю:

— У них же есть ключи?

— Конечно, — отвечает Андропов со смешком и идет открывать.

Быстро протираю плиту и пытаюсь унять волнение, но чувствую, как щеки снова предательски теплеют. Выглядываю в коридор и говорю:

— Доброе утро! Как долетели?

Голос звучит так невыносимо фальшиво, что мне хочется сквозь землю провалиться.

Родители Андропова улыбаются тепло, но, кажется, тоже с некоторой долей нервозности.

Тетя Алина говорит:

— Привет, родная. Стас проспал всю дорогу, а мне почему-то не удалось.

— Я там омлет готовлю. Будете?

— Нет, — отец Мирона прочищает горло и смотрит куда-то в сторону, — мы позавтракали в кафе. Спасибо.

— Господи! — восклицает Мир, закатив глаза. — Как же всем неловко! Может быть, тогда сразу проясним? Мы с Ай встречаемся. Я очень стараюсь вести себя, как хороший мальчик, потому что люблю ее. Поэтому буду признателен, если вы тоже не будете усложнять.

— Ой, — пищу едва слышно, — горит.

И скрываюсь в кухне. Простота, с которой этот парень относится к жизни, всегда меня удивляла, но сегодня и вовсе шокирует.

Чуть позже, когда мы все рассаживаемся на кухне, я понимаю, что Андропов поступил верно. Напряжение между нами всеми значительно снижается, я это чувствую всеми рецепторами.

Дядя Стас качает головой и сообщает:

— Немного неожиданно, конечно…

— Стра-а-ашно неожиданно, — с отчетливой иронией в голосе поддразнивает его жена.

— Алин, ну все! Что поделаешь, если мужики в семье Андроповых туго соображают!

Мирон смеется и закидывает руку на спинку моего стула. Выглядит расслабленным и счастливым, и я невольно сама напитываюсь этой легкостью.

— Мы рады. Ты же это хотел сказать, Стас?

— Ага. С языка сняла.

— Лучшей девушки для своего сына, — она смотрит на меня с улыбкой, — я и придумать бы не смогла. Знаете, раньше как-то внутри болело, что не смогу больше иметь детей. Теперь слушаю себя и понимаю…уже не болит. Ради такого стоило лишиться всех женских органов.

— Мам! — Мир кривится, обрывая ее.

— Что? В этой семье никто не понимает мой юмор!

— Да, помню, как ты шутила на больничной койке. Прям можно было штаны намочить от смеха.

Тетя Алина фыркает:

— Ханжа!

— Ладно, разговоры про онкологию и правда веселят только тебя, — дядя Стас подается к ней ближе и целует в висок, — сын, можно тебя на пару минут?

— Зачем? Про пестики и тычинки рассказывать будешь?

Не сдержавшись, роняю лицо в ладони. Господи, ну какой дурак! Похоже, мне придется долго привыкать к такой открытости.

Слышу, как его отец смеется и говорит:

— Черт, тяжело же Айе с тобой придется. Давай. Подъем. Идем разговаривать.

Я убираю руки только тогда, когда в кухне нас остается двое.

Бормочу, отводя взгляд:

— Страшно неловко, простите.

— Все хорошо, родная. Он очень прямой, но искренний. Как его отец. Все эмоции сразу на максимум.

Я поднимаюсь и, чтобы занять руки, начинаю убирать со стола. Чуть нахмурившись, говорю:

— Дядя Стас обычно выглядит сдержанным.

— Да, на работе. В отношениях он другой, — она начинает помогать мне.

Я споласкиваю посуду, тетя Алина ставит ее в посудомойку. Ненадолго замолкаем, и за эту паузу мне удается восстановить равновесие. Ладно, все не так уж страшно. Мы привыкнем. Главное — чтобы у нас все получилось. У нас с Мироном.

— Айдар звонил мне, — сообщает она вдруг, заговорщицки понизив голос, — когда встретил вас у подъезда.

— Да? Папа…был удивлен. Но, кажется, тоже не против.

— Просто немного переживает. Я пригласила его на ужин в эту пятницу, теперь ему будет сложнее отказаться.

Я протираю стол влажной тряпкой и скольжу взглядом вокруг себя, проверяя, все ли в порядке. Убирать больше нечего, и мне приходится замереть на месте и встретиться с прямым взглядом этой невероятно проницательной женщины.

Говорю уклончиво:

— Ему не всегда удобно приходить.

— Стас смотрит на него виновато. Айдару это не нравится, я понимаю.

Чувствую, как в горле образуется болючий ком, который тяжело протолкнуть, а глаза увлажняются. Поддавшись порыву, я делаю несколько шагов и крепко обнимаю тетю Алину.

Сообщаю тихо:

— Я вас люблю.

— И я тебя, родная. И это никогда не изменится. Я думаю, вы с Мироном еще набьете шишек, но я всегда буду рядом. Всегда.

Я зажмуриваюсь, но из одного глаза все равно срывается слеза и катится по щеке. Но это очень-очень счастливая соленая дорожка.

Мирон

Одной рукой я ловлю маленького Подрезова, который с боевым кличем несется прямо на официанта с бокалами шампанского, а второй машу маме. Она кивает и поспешно отворачивается обратно к фотографии, перед которой стоит. На ней я держу нашу младшую, пока старший висит у меня на шее.

На ходу вручая маленького хулигана Илоне, подхожу к жене.

Сообщаю со смешком:

— Мама опять рыдает.

— Боже, я не хотела, честное слово!

— Тогда не стоило выбирать кадры, на которых есть хоть кто-то из наших детей, — выдаю иронично, имея в виду не только наших.

Потому что над снимком, где сын Антона в полной экипировке сидит на маленьком кроссовом байке, тоже было пролито немало слез умиления.