Андропов смеется и упирается своими белыми кроссами в столик. Разводит руками:

— Тебе бы над техникой поработать.

Я кидаю книгу на постель и иду к шкафу, чтобы достать белый сарафан. Говорю:

— Хочешь продать мне свой курс? Как быть альфачом?

Он цокает языком:

— Почему-то мне кажется, что ты необучаемая.

Скривившись в притворной ухмылке, я с достоинством удаляюсь в ванную. И только там, захлопнув дверь, позволяю себе склониться над раковиной и, зажмурившись, продышаться.

Мы знакомы уже сколько? Лет четырнадцать? Часто отдыхаем вместе, я много времени провожу в доме у Андроповых, но в такой неловкой ситуации мы с Мироном оказались впервые. И главный вопрос, конечно, в том…понравилось ли ему то, что он увидел?

Подняв голову, смотрю на себя в зеркало. Румянец смущения пробивается даже через загар и россыпь веснушек.

Развязав пояс, снимаю халат и вешаю на крючок. Снова возвращаюсь к своему отражению, но воспринимаю теперь иначе. Пытаюсь представить, как меня видел Мирный.

И в этот момент он стучит кулаком в дверь ванной.

Глухо сообщает:

— Айя, я жрать хочу! Платье так долго надевается?!

Вместе с этим ударом стремительно развеивается призрачная надежда на то, что Андропов мог впервые в жизни испытать ко мне что-то, кроме раздражения.

Я огрызаюсь:

— Да! Тебе не понять!

— Снимаются они гораздо проще. Это я знаю, — сообщает он по ту сторону.

Я закатываю глаза. Не хочу даже думать о том, сколько платьев он снял. Судя по тому, что я видела все эти годы — много. Очень много.

Поэтому молча надеваю белый хлопковый сарафан и бросаю контрольный взгляд в зеркало. Короткий рукав, глубокий, но узкий v-образный вырез, поясок на талии. Даже не знаю…Это мило? Симпатично? Может, хоть немного сексуально?

Плевать. Психованный Андропов все равно не даст мне переодеться.

Я рывком открываю дверь и говорю:

— Развалишься, если подождешь?!

Он смотрит на меня, изогнув бровь. Не так, как тогда на балконе. Просто использует глаза по назначению, в этом действии больше нет смысла.

Мирон произносит отрывисто:

— Я и так жду. Голодный.

Я сажусь на пол и надеваю босоножки, путаясь в тонких ремешках, от чего раздражаюсь еще больше. В сердцах сообщаю:

— Господи, ну почему надо быть таким придурком!

— Да че я сделал?!

— Торопил! — рявкаю, вскинув на него болезненный взгляд.

И так всегда! Каждый раз он нападает, вынуждая меня защищаться! И с четырех лет я знаю, если сдамся, Андропов не остановится, а просто съест меня без зазрения совести.

Он дышит тяжело, стоя надо мной, у меня тоже ноздри раздуваются от возмущения, только я на полу сижу. А даже если бы и встала, все равно была бы ниже.

Тут Мирный делает особенно тяжелый вздох и протягивает мне руку. Я пялюсь на его ладонь с опаской. Нет, мы не всегда ссоримся. Только в девяноста процентах случаев. Иногда мы можем взаимодействовать нормально, знаете, как будто во время войны объявили временное перемирие, и армии могут обменяться сигаретами, сух пайками или даже посидеть у костра под гитару. А на следующее утро все снова вооружаются.

Проблема в том, что именно Мирон задает тон нашему общению, а я только подстраиваюсь.

Поджав губы, все же вкладываю свою руку в его, и Андропов помогает мне подняться. Его ладонь теплая, и это ощущение очень быстро распространяется по всему моему телу. Заметив, как мурашки рисуют на моей коже очевидные признаки симпатии, я тут же обхватываю себя руками.

Говорю:

— Кондей выключу. Холодно.

Мирон вдруг преграждает мне путь, упираясь ладонью в стену. Произносит тихо:

— Оставь. А то, когда вернешься, будет слишком жарко.

Нерешительно поднимаю на него взгляд. Стоит слишком близко, фонит своей тяжелой мужской энергетикой, аж дышать тяжело.

Едва заметно кивнув, я разворачиваюсь и, прихватив ключ-карту, выхожу из номера. Андропов идет за мной, я слышу, как он захлопывает дверь. Чуть притормозив, жду, когда поравняемся. У нас есть всего десяток метров до холла, где, я точно знаю, он найдет взглядом блондинку, и снова меня этим унизит.

Да, конечно, неосознанно. Знал бы Мирон, что именно это задевает меня сильнее всего, наверное, вовсе бросил бы наши словесные перепалки.

— Папа передавал привет, — вру внезапно.

Андропов дергается и смотрит на меня так, словно обвиняет в чем-то. Хотя в действительности предъявить ему нечего.

— Спасибо, ему тоже, — бубнит тихо, больше не мне, а куда-то в сторону.

Ненавидеть моего отца Мирон не решается так же очевидно, как меня. На это у него нет никакого морального права. Может, именно по этой причине я впитываю весь негатив, который только находится в этом улыбчивом парне. Его друзья и все эти десятки девушек должны быть мне благодарны.

Тем временем мы минуем холл и выходим через боковую дверь, чтобы зайти в ресторан сразу с террасы. Внутренне я ликую. Шалость удалась! Может, блонди сегодня и перепадет пару часов с Мироном, но нескольких улыбок я ее лишила. Вроде бы, неплохой результат.

— Айя! — восклицает тетя Алина, раскидывая руки в стороны. — Ну как тебе идет это платье!

— Спасибо, — бормочу смущенно.

— Ты так загорела, на белом особенно заметно!

Улыбка против воли растягивает мои губы.

Честно? Я ее обожаю. Для меня мама Мирона — это эталон женственности и внутренней силы. Она всегда внимательна и деликатна. От нее веет теплом и искренней любовью. В этот момент я понимаю, что никогда не смогу свалить из их семьи просто на пофиге.

Когда рассаживаемся с полными тарелками за столиком с видом на озеро, Алина Сергеевна спрашивает:

— Айя, тебе вино заказать?

Не успеваю открыть рот, как Мирон фыркает:

— Подсудное дело, мам. Тебя сейчас в бобик посадят и увезут.

— Да? — она прищуривается. — И кто же на меня заявит?

Андропов широко улыбается:

— Я, конечно.

— Мирон Морозов, — бормочу в тарелку тихо, но он слышит.

Указывает на меня вилкой и сообщает:

— Он, кстати, никого не сдавал, знала?

— Это имя нарицательное.

— Так, дети! — обрывает нас тетя Алина. — Хочу хоть тридцать минут без вашей ругани. Айя? Вино?

Я мотаю головой:

— Нет, спасибо.

Скосив взгляд в сторону Андропова, вижу, что он хмыкает, но молчит. Ест, параллельно читает что-то в телефоне, в наш разговор с его мамой даже не пытается вникать. Потом, откинувшись на спинку стула, скользит взглядом по людям в ресторане. По тому, как разворачивается корпусом в сторону, и улыбается, понимаю, что снова кого-то кадрит.

Я сникаю. Этот непрекращающийся аттракцион уже порядком меня утомил.

— А? — вскидываюсь запоздало, когда понимаю, что Алина Сергеевна спрашивает что-то уже не в первый раз.

— Ничего, родная, — улыбается она мне.

Потом поворачивается к сыну и, проследив за его взглядом, находит девушку, с которой он перемигивается. А затем вдруг протягивает руку и наманикюренными пальцами щелкает Мирона по лбу, судя по всему, достаточно ощутимо.

— Блин, мам!

— У тебя за столом две шикарные женщины. Будь добр, удели им внимание.

Потирая лоб, он смеется и уточняет:

— Мама и бешеная заноза? Ты про этих женщин?

Алина Сергеевна ахает от возмущения и снова тянется отвесить ему щелбан. Мирон, изображая каратиста, отбивается и принимает боевую стойку. Они в шутку борются, хохочут оба искренне, без оглядки на то, что ведут себя не так, как все остальные в этом дорогом ресторане. И я невольно улыбаюсь. Мне так нравится быть частью этой семьи! Примерно так же сильно, как я считаю, что мне среди них не место.

После ужина мы идем прогуляться к озеру. Тетя Алина кидает в него монетку и поясняет: