— Я не буду отвечать! — возмущается шепотом.

Смотрю, как она обнимает себя за плечи тонкими руками, и чувствую себя говнюком почему-то. Наверное, ей и правда другое нужно. Даянова такая девочка, которую нельзя зажимать украдкой, целовать без последствий и трогать так, чтобы об этом никто не знал.

Но что делать, если меня несет со страшной силой, и тело реагирует быстрее, чем голова успевает соображать?

Наверное, скоро наступит момент, когда нужно будет все это решать, но сейчас я стараюсь задержаться в этом вечере, где есть только взаимное притяжение и нет обязательств.

Поэтому говорю:

— Я думал, что кинематограф и фотография — это разное.

— Да, — Ай хмурится и говорит тихо, — это разное. Приемы могут быть одни и те же. Кадрирование. Тебе же это не интересно?

Последнее спрашивает с какой-то особой горечью, и мне нестерпимо хочется сделать что-то, что сделало бы наши отношения гораздо проще.

— Ай, мне интересно.

— Очень хочется верить, — роняет она тихо, — просто невероятно.

А потом лезет в маленькую сумочку за телефоном и, бросив на меня извиняющийся взгляд, показывает экран, где написано «Ваня Манчестер».

Айя

Мирон бесится. Я это вижу по тому, как дергается его верхняя губа, как напрягаются мышцы на руках, когда он прячет сжатые кулаки в карманы шорт, как заостряются черты его лица, когда он сжимает зубы. Отмечаю все это, когда принимаю звонок и поспешно отворачиваюсь.

— Привет, — говорю в трубку весело, — на случай, если тебя уже одолел старческий маразм, напоминаю, что ты меня уже поздравлял.

Ваня смеется:

— Ничего-ничего, скоро и ты дорастешь до моего возраста, тогда поговорим про старческий маразм.

— Ты забудешь, — дразню его.

Пытаюсь замедлить шаг, но Андропов тоже притормаживает. Идет рядом со мной и откровенно слушает разговор.

Поворачиваю голову и встречаюсь с его агрессивным взглядом. В темноте его глаза сверкают как-то болезненно и недобро, и меня это как будто отравляет. Разве Мирон имеет право злиться? Я ничего ему не обещала, как и он ничего мне не предлагал.

Отвлекаясь, на свои эмоции, я переспрашиваю:

— Вань, прости, что ты говоришь?

— Мы с Манчестером сегодня встретили во дворе утку, представляешь? Черт знает, откуда она взялась, рыжая такая.

— Заблудилась? — предполагаю, стараясь сфокусироваться на разговоре.

— Да, наверное, в МФЦ шла, — он хмыкает, — ну и, короче, пес просто с ума сошел, там ор выше гор был, ты бы видела, я его еле увел. Охотник, блин.

— Манни ради вас старается, хотел добыть ужин.

— Ага, все в семью. В общем, — я слышу, как Ваня стучит дверцей какого-то шкафа, — я о тебе сразу вспомнил. Решил позвонить, узнать, как прошел праздничный день.

— Мне приятно, — говорю тихо, — спасибо. День…был хорошим.

Пока перед глазами проносятся картинки воспоминаний, горло деревенеет и на секунду мне кажется, что я не смогу протолкнуть наружу ни одного слова. Я поступаю нечестно. По отношению к Ване — так точно. Да и перед Мирным мне неловко.

— Лаконично, — звучит тем временем в трубке легкий смешок.

Откашлявшись, говорю:

— Слушай, давай я тебе чуть позже перезвоню? Мы возвращаемся с праздничного ужина, во мне слишком много сангрии.

— О, одобряю! Ты же в сопровождении? Сангрия не уведет тебя навстречу приключениям?

— Да, не переживай. Мы все вместе…с родителями…

— Тогда звони, как сможешь. Но из-за старческого маразма я могу забыть и набрать тебе сам.

Я смеюсь глухо. Ваня очень классный. Если бы мое сердце могло его выбрать, наверное, нам было бы здорово вместе. Нужно прямо сказать ему о том, что я вижу в нем только друга, но я понятия не имею, как заводят подобные разговоры.

Говорю:

— Манчестеру привет. Скажи ему, пусть не теряет надежду, когда-нибудь он поймает жирненькую утку.

— Ага, приглашу тебя ощипывать. Пока, Айя.

Я сбрасываю звонок и убираю телефон в клатч, но на Андропова посмотреть не решаюсь. Его злость чувствую физически. Человек-праздник щедр на эмоции, но не только на положительные, негативом он склонен делиться так же великодушно.

Какое-то время идем рядом молча. Я обхватываю себя руками за плечи и пытаюсь унять внутреннюю дрожь. Эмоций очень много, и все они неприятные. Я не так хотела чувствовать себя в день совершеннолетия.

— Замерзла? — спрашивает Мирон.

Искоса смотрю на него, но он свой взгляд прячет. Все еще держа руки в карманах, изучает асфальт под ногами. Мы уже вышли на улицу, которая ведет к нашей вилле, здесь тихо, но я все равно слышу отдаленные звуки музыки, кажется, из ближайшего бара. Тетя Алина и дядя Стас могли бы поселиться в каком-то живописном и отдаленном районе, но они слишком любят городскую суету. Им нравятся и рестораны в шаговой доступности, и даже толпы туристов, а остров они и так объездили на арендованной машине.

Я поспешно опускаю руки вдоль тела и говорю:

— Нет. Жара же.

— Понятно, — бросает коротко, но даже это слово звучит с вызовом, — так что, этот Ваня, он кто?

Я вздыхаю глубоко. Не стоило вообще изначально врать, что у меня есть парень. Мне было больно, я варилась в обиде, а Мирон стал меня обнимать, как будто ни в чем не виноват, а ему все позволено. Я хотела как-то защититься.

Ощутив внезапную усталость, я проговариваю ровно и сухо:

— Мы познакомились в кофейне, он взял мой номер. Потом ходили на свидания, гуляли по городу.

— Поня-я-а-а-атно, — повторяет Андропов, но уже гораздо более протяжно. — Он тебе нравится?

— Он хороший.

— Это значит «нет»?

Я начинаю злиться и огрызаюсь:

— Это значит, что это не твое дело.

— Бред, — выталкивает он из себя.

А потом наконец вытаскивает руки из карманов и с какой-то бессильной яростью обтирает ладонями лицо.

Я вижу, что мы уже подошли к дому, поэтому, понизив голос, шиплю:

— Бред — это то, что ты делаешь, Мирон! Сначала определись с тем, чего хочешь, а потом уже предъявляй мне за телефонные разговоры! Кстати, напомню, что я слышала, как под тобой стонала какая-то телка, и ни слова об этом не сказала!

Ускорившись, я почти бегу к воротам, и слышу, как он кричит мне в спину:

— Но не сегодня же!

Крутанувшись вокруг себя, я развожу руки в стороны и ору:

— Еще бы это было сегодня!

И, залетев на территорию виллы, я бегу мимо родителей Мирона, которые как раз открывают дверь, и устремляюсь по лестнице наверх.

Слышу, как меня зовет дядя Стас, и как его тут же одергивает Алина Сергеевна. Пусть посчитают меня неблагодарной, все равно. Не могу сейчас с ними говорить. В комнате кое-как стираю макияж салфетками и, врубив кондиционер на семнадцать градусов, я кутаюсь в толстое одеяло, которое до того лежало в шкафу. Залезаю в этот кокон с головой и зажмуриваюсь, стараясь сдержать слезы, но это, конечно, не помогает. Мне снова больно. От всей этой неуместной любви, от многолетнего безразличия, и даже от того, как Андропов ведет себя сейчас. Он говорил только о том, что хочет меня, но разве этого достаточно?

Мне хочется позвонить папе и снова разрыдаться ему в трубку, но что я могу сказать ему сегодня? Раньше я хотя бы рассказывала подробности ссоры, а сейчас? Мы не поругались из-за игрушечного поезда, и проблема не в том, что Мирон не пускает меня за свой компьютер.

Поэтому я просто плачу в подушку. Поддавшись внезапному порыву, пишу Илоне. Мы познакомились на дне рождения Мирного, она пришла с его лучшим другом, и показалась мне близкой на каком-то ментальном уровне. Не такая позолоченная.

Айя Даянова: Если ты скажешь, что Антон вел себя идеально с самого начала ваших отношений, я тебя убью

Илона Быстрова: Ох, милая, не хочу тебя расстроить, но Подрезов и правда идеальный мужик. В нашем случае я — битый ген.