— Люблю это место. Хочу вернуться.

— Мам, тогда лезь и доставай обратно, — фыркает Мирон, — ценник за этот отель скоро в космос взлетит. Твой рубль пригодится.

Его мама отмахивается:

— Ой, как будто это твоя забота!

Я навешиваю на лицо дежурную улыбку. Каждый раз, когда начинаются разговоры о деньгах, чувствую себя отвратительно. Знаю, что они абсолютно точно не нуждаются, а на отдых и вовсе привыкли тратить огромные суммы, но я так и не научилась принимать то, что столько же Андроповы тратят и на меня.

Мы возвращаемся к отелю и садимся за столик в главный бар. Алина Сергеевна подает знак официанту, а я достаю из сумочки свою любимую «мыльницу». Осталось всего два кадра, и я испытываю какое-то особенное чувство трепета, когда поднимаю голову и оглядываюсь, раздумывая, на что могу их потратить.

— Каждый раз такая ностальгия, когда вижу в твоих руках подобные фотоаппараты, — улыбается мне тетя Алина.

Я киваю:

— Люблю этого японца. Под настроение, когда даже думать не нужно, а картинка все равно стабильная и насыщенная.

— Это необычно.

— Что именно? — спрашиваю рассеянно, залипая на том, как Мирон берет в руки телефон. Экран загорается, придавая его лицу дополнительный объем. Продольная впадина на щеке от подбородка к скуле, родинка около носа, уголок губ, стремящийся наверх. Это красиво.

Неосознанно поднимаю фотоаппарат к лицу и тороплюсь увидеть то же самое через маленькое окошко. Жму кнопку спуска затвора, пока Андропов не выключил телефон или не поменял позу.

Услышав характерный щелчок, он вскидывает на меня взгляд и морщится.

Говорит:

— Айя, ты опять?

С деланным равнодушием пожимаю плечами и отворачиваюсь к его маме.

Она произносит с улыбкой:

— То, что ты не пользуешься каким-то супер современным фотиком. Разве они не лучше?

— Я люблю пленку. Она живая. В ней как будто есть магия.

— Даже в такой допотопной мыльнице?

— Даже в ней, — подтверждаю со смешком.

Опускаю взгляд к цифре «один». Мирный ведет себя как говнюк, но мне почему-то никогда не было жалко на него кадров.

— Покажешь потом, что получилось из этой поездки? — спрашивает тетя Алина, принимая из рук официанта запотевший бокал вина.

— Конечно.

Я вру. Показывать будет нечего. Она и так знает, как выглядит ее сын. А мне всегда страшно, что на моих фотографиях слишком очевидна моя неуместная влюбленность.

Я отпиваю прохладный лимонад и откидываюсь на спинку стула. Обмахиваюсь ладонью и, стянув с запястья резинку, собираюсь волосы в пучок. Слишком жарко.

Когда кавер-группа начинает играть медленную песню, Мирон тут же поднимается на ноги. Я поднимаю на него глаза и всего на секунду позволяю себе представить, что он может протянуть мне ладонь. Но он, не говоря ни слова, уходит и, ловко обходя чужие столики, останавливается около симпатичной брюнетки. Видимо, приглашает ее. Смотрю, как девушка улыбается и вкладывает свою руку в его.

Черная ревность вспыхивает быстро и остро, опалив все нутро. Я это ощущение знаю, его нужно просто переждать. Это больно, но недолго.

Поднимаю к лицу фотоаппарат и ловлю эту танцующую парочку в видоискатель. Отдаю им последний кадр.

Фотография не получится, я знаю, но мне почему-то хочется запомнить этот момент. Может, хоть так до меня наконец дойдет, что Мирон никогда не посмотрит на меня как девушку. Да хотя бы просто без раздражения.

Алина Сергеевна присаживается за столик, и я только в этот момент понимаю, что она отходила. Ставит передо мной бокал и говорит:

— Розе. Очень вкусное, будет здесь на всякий случай.

Кивнув, подношу к губам бокал и делаю глоток в надежде, что розовое вино потушит мою ревность.

— Спасибо, — произношу смущенно, наконец сообразив отвести взгляд от рук Мирона, которые медленно скользят по чужой спине.

— Ты подумала насчет Кипра?

— Не совсем, — отвечаю уклончиво. — Наверное, мне лучше будет остаться и подготовиться к универу.

Тетя Алина кладет руку мне на плечо и, расправив загнувшийся край рукава, гладит меня. Тепло, успокаивающе, с любовью.

Говорит:

— А загар? Чем не подготовка?

— Я и тут уже загорела…

— Родная, я так хочу, чтобы ты поехала! Но не могу же я тебя заставить! Или могу? — уточняет со смешком. — Просто обещай, что подумаешь еще.

Я легкомысленно соглашаюсь и берусь за ножку бокала. Я обязательно подумаю. О том, какое решение характеризует меня как полную идиотку. Отказаться от отдыха рядом с самым красивым и забавным парнем в мире? Или согласиться и ежедневно вариться в его пренебрежении, параллельно наблюдая его агрессивный флирт с другими девушками?

Дайте-ка подумать…

Мирон

Закинув мамин чемодан в багажник, я направляюсь к переднему пассажирскому.

— Ты куда? — слышу за своей спиной.

Разворачиваюсь с тяжелым вздохом. Упираюсь ладонью тачке в бочину и чуть откидываю голову.

Заявляю:

— Я не поведу.

Мама смеется и закидывает руку Айе на плечо. Она у меня маленькая, едва ли выше Даяновой, они выглядят как две подружки.

Заноза ловит настроение и тоже смотрит на меня с вызовом.

— Еще как поведешь.

— Ну ма-а-ам! — ною, как подросток.

Хочется еще и ногой топнуть для полноты картины. Я спал два часа, садиться за руль — это последнее, чего бы мне сейчас хотелось.

Предпринимаю попытку отбрехаться:

— Я почти не спал.

— Мирон, — она машет в воздухе рукой, — твои похождения — это твои проблемы. Не жди, что я воспылаю к тебе сочувствием за то, что ты полночи таскался по чужим номерам.

Прикладываю ладонь к груди и восклицаю патетично:

— И эта женщина меня родила!

— Вот именно. На этом мои полномочия — все. Лови! — и мама кидает мне ключи.

Перехватываю их в воздухе, но решаю сопротивляться до последнего:

— А если нас полицаи тормознут?

— И что будут проверять? — влезает Айя, — Количество оставшихся презервативов?

Мама хохочет над шуткой громко и со вкусом. Я, честно говоря, и сам ржу. Они обе знают, что я вчера не пил. Отношения у нас доверительные, мне даже не стыдно перед матерью за такую формулировку. Черненькая в своем репертуаре.

Так что мне остается просто развести руками и обойти машину, чтобы упасть на водительское сидение. Раздраженно отодвигаю кресло и ворчу себе под нос:

— Понятно теперь, зачем меня взяли. А сколько разговоров вечно о семейном тимбилдинге! А ты чего здесь? — смотрю на Даянову удивленно.

Она поджимает губы и замирает, оставив одну ногу на улице. Нерешительно оборачивается назад, видимо, в поисках поддержки.

Там мама укладывается на заднем сидении и приподнимается на локте, чтобы сообщить:

— Я собираюсь спать.

— Забери ее к себе, — прошу на полном серьезе.

Если мне предстоит несколько часов в дороге, не хочу, чтобы Айя сидела рядом, это не то что минус вайб, это просто конец моей нервной системе. Не говоря уже о том, что, возможно, все Даяновы прокляты, и им суждено до скончания веков мучать нашу семью, просто усаживаясь рядом в тачку.

Мама смотрит на меня строго. Все лицо приобретает необычную жесткость, когда она произносит тихо:

— Ее зовут Айя. Она здесь, она тебя слышит, и она поедет там, куда села. Конец дискуссии.

— Просто пендос, — трясу головой, усаживаясь ровно.

— Тебе двадцать лет, а ведешь себя как ребенок.

— Скажи спасибо Айе.

Даянова, прижимая к груди сумку, поворачивается и смотрит на меня с негодованием. Черные глаза горят привычной обидой, но я, скривившись, отворачиваюсь. Пусть благодарит, если доедет до дома целая, может, я в отца хреновый водитель.

— Пристегнись, — бросаю ей сквозь зубы.

— Без тебя разберусь.

Кинув взгляд в зеркало заднего вида, замечаю, что мама воткнула наушники и опустила на глаза маску для сна. Поэтому позволяю себе с сарказмом сообщить: